В этой нарочитой стилизации простонародного и крестьянского слога, с выражениями вроде: «Рассея, благодать, ширина, синева свежая», повествуется о нелегальном переходе советско-польской границы русским эмигрантом, бывшим офицером, который под видом мужика посещает свою бывшую усадьбу, осматривает дом и возвращается обратно. Тема нелегального перехода советской границы вскоре получит у Набокова развитие в романе «Подвиг» (1930), цветочное имя героя которого, Мартын Эдельвейс, соотносится с растительным псевдонимом, избранным Набоковым для публикуемой мистификации.

<Человек остановился>

Человѣкъ остановился. Дорога спускалас<ь> къ селу, огненной синевой сіяли на солнцѣ зажоры, – прошумѣлъ недавно ливень, ядренымъ серебромъ остался на кустахъ. Человѣкъ прищурился, и взмахомъ костляваго плеча прилад<и>лъ поудобнѣе мѣшокъ за спиной.

«Эвона, куды заскакала… Урка, Урка… скотинка окаянная…»

Высокій бабій голосъ надрывался за ольшанникомъ. Мелькнулъ алый платъ. Жеребецъ, задравъ хвостъ, мягко шмакая копытцами по мокрой травѣ, рѣзвился на лугу. Мокрое солнце прожигал<о> его насквозь рыжимъ золотомъ. А тамъ, за лугами, далеко-далеко млѣла синяя мякоть сосновыхъ лѣсовъ, плыли, толкаясь огромными боками, расплываясь и сливаясь вновь, бѣлыя, какъ свѣжая бурдава, тучи, – Рассѣя, благодать, ширина, синева свѣжая.

Человѣкъ прищурился опять, не то на осеребренный дождемъ ольшаникъ, н<е> то на какую‐то свою тайную думу, и негромко позвалъ:

«Тетка, а тетка…»

Баба, обойдя кусты, встала на краю канавы, ладонью заслонилась отъ солнечнаго пала.

«Чаго [sic] тебѣ? Шляешься‐то отколѣ?»

«Я, тетка, въ Курайскій скитъ, а иду изъ Сосновки. Вотъ ты мнѣ и скажи, – на деревнѣ у васъ, какъ, бродягъ‐то не хапаютъ?»

Баба подошла ближе, показал<а> красное, рябое свое лицо.

«Чего-же то васъ хапать? – сказала она весело. – Мало-ли васъ тутъ ходютъ. Во дворъ не пустимъ, – а большакъ не тронетъ. У насъ деревня тихая».

«Да я такъ только, – протянулъ человѣкъ, – а то на мельницѣ, въ Сосновкахъ, сказывали, что комиссаръ‐то у васъ больно строгій, шатуновъ не любитъ».

Онъ еще разъ поправилъ мѣшокъ и медленно, усталыми, широкими шагами продолжалъ свой путь.

«Вотъ и ладно… Иди, иди…» – все такъ-же весело крикнула баба – и подула на овода, норовящего сѣсть ей на потную щеку.

Деревня была и въ самомъ дѣлѣ тихая.

Вся погрязла, загвохала она въ жирной шоколадной грязи, ослѣпленная, разморенная лѣтнимъ дождемъ. Прошелъ мужикъ, и коса его полыхнула крутымъ огнемъ. Человѣкъ подошелъ къ одной <изъ> крайнихъ избъ, – и сѣлъ на лавку, стоящую въ буйной заросли терпко пахнущей крапивы. Погодя, онъ рогожкой, вынутой изъ мѣшка, вытеръ босыя ноги, съ которыхъ засохшіе комья грязи сыпались, какъ шелуха, – и неторопливо обулся, тщательно засупонилъ подъ задокъ красныя ушки разбитыхъ, съ чужой ноги, штиблетъ. Въ окно избы высун<у>лась дѣтская голова, потомъ вторая. Потомъ хриплый голосъ сказалъ: