В интервью Стивену Паркеру Набоков назвал этот рассказ в первой тройке своих самых любимых, наряду с «Весной в Фиальте» и «Сестрами Вэйн»: «…они точно выражают все, что я хотел выразить, и делают это с тем необыкновенным призматическим очарованием, на которое только способно мое искусство» (Parker S.J. Vladimir Nabokov and the Short Story. P. 68. Пер. мой).

С. 474. …раскрыл томик Тютчева <…> «Мы слизь. Реченная есть ложь», – и дивное о румяном восклицании… – Подразумеваются два стихотворения Ф. Тютчева, одного из любимых поэтов Набокова, «Silentium!» (1833), с его максимой «Мысль изреченная есть ложь», и «Вчера, в мечтах обвороженных…» (1830‐е гг., опубл. 1879), в котором рассветное солнце «Румяным, громким восклицаньем / Раскрыло шелк ресниц твоих!»

С. 476. Распростись с пустой тревогой… – Отступив от правил точного перевода, для английской версии рассказа Набоков сочинил новые стихи, введя в них завуалированные указания на судьбу героя: «Отшельника прикончи», «в вересковом раю, где мышь-полевка, пискнув, умирает» (курсив мой).

ИСТРЕБЛЕНИЕ ТИРАНОВ (июнь 1938; Русские записки. 1938. № 8–9. Август-сент.). Рассказ вошел в сб. «Весна в Фиальте».

Предварительным названием рассказа, о чем Набоков писал редактору «Современных записок» М. Вишняку 13 июня 1938 г., было «Истребление диктатора» («Единственно мне подходящий и очень мною любимый журнал…» В.В. Набоков / Публ., вступ. ст., примеч. Г. Глушанок // «Современные записки» (Париж, 1920–1940). Из архива редакции. Т. 4. С. 327). Рассказ вызвал разноречивые отзывы. П. Бицилли, посвятивший Набокову несколько проницательных критических разборов, в письме к М. Вишняку от 13 сентября 1938 г. признался: «Сиринская вещь – просто гениальна и произвела на меня потрясающее впечатление» («Современные записки» (Париж, 1920–1940). Из архива редакции. Т. 2. С. 610). Адамович, отметив «удивительное, в своем роде единственное, на диво отточенное» перо автора, пришел к выводу, что «Сущность “Истребления тиранов” много менее оригинальна, чем его оболочка» и что «между исключительно острой, словесно и психологически, исповедью cиринского героя и довольно банальным выводом его, будто все на свете можно убить смехом, – есть несоответствие. <…> Есть в нем кое‐что от “Записок из подполья”, кое‐что от “Зависти” Юрия Олеши, а по существу это, пожалуй, новейший вид дневника новейшего “лишнего человека”, в бессильном отчаянии протестующего против оглупления и опошления мира» (Адамович Г. «Русские записки». Часть литературная // Последние новости. 1938. 15 сентября. С. 3). Намного резче в своем обзоре журнала о рассказе отозвался критик «Бодрости» К. Елита-Вильчковский: «Не будем повторять то, что уже не раз писалось о сиринском мастерстве, о сиринской изысканно-издевательской “манере”, отметим только, что на этот раз чувство равновесия несколько изменило эквилибристу. <…> Это гротеск, впадающий в бред, это драма, разыгранная клоунами. Кажется порою, что автор уже не вполне владеет собой <…> бичуя какую‐то невыразимую пошлость, он сам ею невольно затягивается. И если отдельные места (например, прием у Правителя или песня, передаваемая по радио) остроумны и даже блестящи, общее впечатление остается все‐таки тягостное <…> Да и лучше было бы не избирать предметом самодовольных шуток одну из самых мучительных тем современности» (Елита-Вильчковский К. <Рец.> «Русские записки». № VIII–IX (авг.‐сент. 1938 г.) // Бодрость. 1938. 18 сентября. С. 3).