В 1940 г. в нью-йоркской газете «Новое русское слово» была напечатана автопародия на рассказ, озаглавленная «Зуд» (см. Приложение).

С. 514. …в Малую Лету <…> которая обслуживает театр… – В черновой рукописи рассказа вычеркнуты варианты: (1) «столь отличающуюся тем от большой, что напоминает, между прочим, наш Обводной канал или Фонтанку в осеннюю ночь»; (2) «тем, что ее утопленниц иногда воскрешают» (LCA / Writings, 1918–1964 / Box 8, reel 7).

…ходко сбитый автором из мистики и похотливости… – В рукописи: мистики и любострастия.

С. 515. …Александр Лик (псевдоним)… – Лик (личина) – эвфемизм для лицедея. В английском переводе рассказа у него другое имя, сообщается и фамилия: Лаврентий Иванович Кружевницын (псевдоним Лик, таким образом, в английской версии составлен из инициалов героя); Колдунов вместо «Саша» обращается к нему: «Лаврентий, Лавруша».

С. 522. …каким он запомнился – грубым, мускулистым гимназистом, с коротко остриженной головой <…> Колдунов учился безнадежно плохо: <…> младшие постепенно до него дорастают в оцепенении страха, и потом, через год, с облегчением оставляют его позади. Отличался он наглостью, нечистоплотностью, дикой физической силой: после возни с ним всегда пахло зверинцем. – Прототипом Колдунова, как заметил Ю. Левинг, стал однокашник Набокова по Тенишевскому училищу Григорий Попов, о котором Набоков вспоминал в «Других берегах»: «…силач Попов, гориллообразный, бритоголовый, грязный, но довольно добродушный мужчина-гимназист <…> который ежегодно “оставался”, так что, вероятно, вся школа, класс за классом, прозрачно пошла бы через него, если бы в 14‐м году он не убежал на фронт <…>» (Набоков В. Другие берега. С. 214). Автобиографическая составляющая «Лика» могла быть следствием воскрешенного в памяти образа Попова в письме Набокова от 4 сентября 1937 г. к другому своему однокашнику Самуилу Розову. В нем Набоков писал: «Попов! Пушка нашего детства, единственный человек, которого я в жизни боялся. <…> Помнишь, как он ходил, руки до колен, громадные ступни в сандалиях едва отделяются от пола, на низком лбу одна-единственная морщина: непонимания полного и безнадежного, непонимания собственного существования. Весь в черном, черная косоворотка, и тяжелый запах, сопровождающий его всюду, как рок. Даже в зрелом возрасте я иногда вижу в кошмаре, как Попов наваливает<ся> на меня» (Набоков В. Письмо С. Розову / Вступ. заметка, публ., коммент. Ю. Левинга // Набоков: pro et contra. Антология. Т. 2. С. 17). Кроме Попова, которого Набоков с той поры не встречал, в Колдунове, возможно, нашли отражение черты еще одного его товарища по училищу, В. Шмурло, встреча с которым у него состоялась в Берлине: «Однажды, кажется, в 25 году, ввалился ко мне Шмурло, прибыв из Сибири, – хам хамом, с какой‐то бодрой черносотенной искрой в глазах <…> В Берлине он жил у приятеля-гинеколога, спал на какой‐то гинекологической мебели и весь день пил водку, которую сам делал. Затем он преуспел в Африке, на Côte d’Ivoire, – и вдруг снова появился – сперва позвонил по телефону, – но я был уже не так глуп и, сославшись на грипп, избежал его» (там же).