Но мы пробудем в Вене до 1964 года; мы пробудем здесь семь лет.
— Я там стала старше, — скажет Лилли; к тому времени, когда мы покинем Вену, ей будет восемнадцать.
— Старше, но не намного больше, — скажет Фрэнни.
Грустец не тонет. Мы это знали. Не следовало так удивляться.
Но в ту ночь, когда медведица Сюзи заставила Фрэнни забыть о порнографии, в ту ночь, когда она заставила мою сестру так прекрасно петь, мы с Фрэнком были поражены сходством более сильным, чем сходство порнографа Эрнста с Чиппером Доувом. В комнате Фрэнка, приперев дверь портновским манекеном, мы лежали в темноте и плакали.
— Ты видел медведя? — спросил я.
— Головы не разглядеть было, — ответил Фрэнк.
— Правильно, — сказал я, — ведь на самом деле это был всего лишь медвежий костюм. Просто Сюзи так скрючилась.
— Почему она осталась в медвежьем костюме? — спросил Фрэнк.
— Не знаю, — ответил я.
— Возможно, они еще только начали, — предположил Фрэнк.
— Но как медведь
— Я знаю, — прошептал Фрэнк.
— Этот мех, эта поза, — сказал я.
— Я знаю, о чем ты, — сказал Фрэнк. — Не надо.
Лежа в темноте, мы оба знали, кого напоминает медведица Сюзи, мы оба видели, на кого она похожа. Фрэнни предупреждала нас: она велела следить за тем, какие новые позы может принять Грустец, за его новым маскарадом.
— Грустец, — прошептал Фрэнк. — Медведица Сюзи — Грустец.
— Во всяком случае, очень похожа, — сказал я.
— Она Грустец, я точно знаю, — сказал Фрэнк.