— Отзывчивая бомба! — доносились до меня отцовские крики. Я знал, что ему больно. — Господи Исусе! Вы можете в это поверить? Долбаная отзывчивая бомба!
Я сразу поняла, скажет позже Фрэнни, что отец ослеп. И не в том дело, что он стоял так близко от места взрыва, и не в том, что в лицо ему полетели осколки стекла от вращающихся дверей, и не во всей той крови в его глазах, которую Фрэнни увидела, когда худо-бедно обтерла его лицо, — это было еще не все…
— Я почему-то знала, — сказала она. — В смысле, еще до того, как увидела его глаза. Я всегда знала, что он такой же слепой, как Фрейд, или станет таким. Я знала, что он ослепнет, — скажет Фрэнни.
—
Я услышал, как Лилли сказала:
— Сиди спокойно, пап!
— Да, сиди спокойно! — повторит Фрэнни.
Фрэнк побежал по Крюгерштрассе к Кернтнерштрассе и завернул за угол к Опере. Ему надо было, конечно, посмотреть, ответила ли отзывчивая бомба, но Фрейд, пусть и слепой, четко представлял себе, что отель «Нью-Гэмпшир» стоит далековато от Оперы и, если машина взорвется там, большая бомба не отзовется. А Швангер, должно быть, все ходила вокруг театра. Или, может, решила остаться и посмотреть конец оперы; может, это была одна из ее любимых. Может, она хотела быть там, когда опустится занавес, когда все выйдут на поклоны над невзорвавшейся бомбой.
Потом Фрэнк скажет, что, выбегая из отеля «Нью-Гэмпшир» посмотреть, в безопасности ли Опера, он заметил, что Арбайтер был ярко-красного цвета, пальцы его все еще шевелились или, может быть, скрючивались и он, казалось, дрыгал ногами. Лилли скажет мне потом, что, пока Фрэнк бегал, Арбайтер стал из ярко-красного синим.
— Сине-стального цвета, — добавляла Лилли, писательница. — Как океан в пасмурный день.
Но Фрэнни сказала, что к тому времени, когда Фрэнк вернулся обратно, Арбайтер уже не двигался и был мертвенно-бледным, цвет сошел с его лица.
— Он был перламутрового цвета, — добавляла Лилли.
Он был мертв. Я его задушил.
— Можешь его отпустить, — наконец была вынуждена сказать мне Фрэнни. — Все хорошо, все будет хорошо, — прошептала она мне, зная, что я люблю шепот.
Она поцеловала меня в лицо, и тогда я выпустил Арбайтера.
С тех пор я стал совсем иначе относиться к тяжелой атлетике. Я все еще занимаюсь штангой, но без фанатизма; не люблю себя заставлять. Чуть-чуть повыжимаю небольшой вес — и уже чувствую себя хорошо; я не люблю перенапрягаться, больше не люблю.
Власти сказали нам, что «отзывчивая бомба» Шраубеншлюсселя могла бы и взорваться, находись машина чуть-чуть поближе. Еще власти утверждали, что любой взрыв поблизости мог заставить «отзывчивую бомбу» сработать в любой момент, — похоже, Шраубеншлюссель не был таким уж аккуратистом, каким себе казался. Уйма всяких нелепиц была написана о том, что́ радикалы задумывали. Невероятное количество чуши было сказано о «заявлении», которое они пытались сделать. Но о Фрейде говорилось недостаточно. Мимоходом упоминали о его слепоте и его роли в событиях. Но ни слова — о лете 1939 года, о Штате Мэн и об «Арбутноте-что-на-море», о мечтах или о другом Фрейде. И о том, что он мог бы сказать по этому поводу. Вместо этого — куча идиотской болтовни о политике, которая за всем этим стояла.