В каком-то смысле, конечно, Фрэнни действительно что-то писала: она была автором того, во что превратятся наши отношения; она взяла на себя материнскую ответственность за это. Она зашла слишком далеко, потребовала от меня слишком много любви. Она дала мне понять: то, что происходило между нами, — это слишком много.

— Я все еще хочу тебя, — пробормотала она.

Было полпятого вечера. Когда я в нее вошел, она вздрогнула.

— Тебе больно? — прошептал я.

— Конечно больно! — ответила она. — Но лучше не останавливайся. Если ты остановишься, я тебя убью, — сказала мне Фрэнни.

И, как я понял позже, она бы это сделала. В каком-то смысле, если бы я продолжал ее любить, она меня погубила бы; мы погубили бы друг друга. Но она просто перестаралась — причем совершенно сознательно.

— Нам лучше бы остановиться, — прошептал я.

Было почти пять часов.

— Нам лучше не останавливаться, — яростно ответила Фрэнни.

— Но тебе уже больно, — запротестовал я.

— Я хочу, чтобы мне было еще больнее, — ответила она. — А тебе больно? — быстро спросила она.

— Немножко, — признался я.

— Я хочу, чтобы тебе было гораздо больнее, — сказала Фрэнни. — Ты наверху или внизу? — мрачно спросила она.

Когда Лилли постучала в дверь снова, я был уже на грани того, чтобы изобразить Визгунью Анни; будь где-нибудь поблизости новый мост, я вполне мог бы его разрушить.

— Возвращайся через час, — крикнула Фрэнни.

— Уже семь часов, — сказала Лилли, — я уже уходила на три часа!

— Иди поужинай с Фрэнком! — предложила Фрэнни.

— Я обедала с Фрэнком! — крикнула Лилли.

— Сходи поужинай с отцом, — не унималась Фрэнни.