— Я рада, что вы в меня верите, — сказала Лилли, — но каждый раз, когда я читаю заключительные строки «Великого Гэтсби», меня одолевают сомнения. Я хочу сказать, это так прекрасно, — сказала Лилли. — Думаю, если бы я смогла когда-нибудь написать такую прекрасную концовку, писать начало было бы просто незачем. Какой смысл писать книгу, если ты не думаешь, что она получится такой же хорошей, как «Великий Гэтсби»? Я хочу сказать, ничего страшного, если у тебя этого не выйдет, если в итоге книга не получится такой же хорошей, но, прежде чем начинать ее писать, ты должен верить, что она может получиться очень хорошей. Иногда эта чертова концовка «Великого Гэтсби» убивает меня раньше, чем я сяду за машинку, — сказала Лилли; ее маленькие ручки были сжаты в кулачки, и мы с Фрэнни поняли, что она стискивает остатки рогалика.

Лилли не любила есть; она могла просидеть весь обед, вообще не притронувшись к пище.

— Лилли, беспокойная ты наша, — сказала Фрэнни. — Ты слишком много думаешь. Просто делай, что должна, и всё.

На слове «делай» Фрэнни снова пнула меня под столом ногой.

На Сентрал-Парк-Саут, 222, я вернусь ущербным. Лишь по окончании нашего гигантского ужина я осознал, что не смогу пробежать двадцать кварталов и зоопарк; я даже сомневался, смогу ли это расстояние пройти. Между ног у меня беспрестанно ныло. Я видел, как Фрэнни скорчила гримасу, когда вставала из-за стола, чтобы взять сумочку; она тоже страдала от последствий наших излишеств, как, разумеется, и планировала: мы должны были чувствовать боль от нашей любовной связи несколько дней. И эта боль не даст нам потерять голову; эта боль убедит нас, что погоня друг за другом ведет к саморазрушению.

Фрэнни нашла в своей сумочке какие-то деньги мне на такси; вручая их, она одарила меня очень целомудренным сестринским поцелуем. И по сей день между мной и Фрэнни других поцелуев не бывает. Думаю, теперь мы целуемся с ней как образцовые брат и сестра. Может быть, это и скучно, зато помогает проходить мимо открытых окон.

И когда я в тот вечер, перед самым Рождеством 1964 года, покидал «Стэнхоуп», я впервые по-настоящему ощутил себя в безопасности. Я был абсолютно уверен, что все мы будем проходить мимо открытых окон, что все мы выживем. Сейчас мне кажется, что мы с Фрэнни думали только друг о друге, наши мысли были немного эгоистичны. Я уверен, Фрэнни считала, что ее неуязвимость заразительна; большинство людей, чувствующих себя неуязвимыми, склонны к такой мысли. А я пытался следовать чувствам Фрэнни — настолько точно, насколько это было в моих силах.