Яков Львович хотел проявить благородство души и стал утешать:

— Ты еще поправишься, и в честь этого мы с тобой чокнемся.

Старый лесоруб говорил правду о том, что в пенсионном возрасте человеку трудно изменить свои привычки. В жизни Якова Львовича с переходом на пенсию произошли лишь незначительные изменения. Он уже не мог совершать прогулов. Меньше стал пить. Размер пенсии не позволял пить постоянно. А тех, кто хотел бы угостить его, находилось мало. «Ну и скупердяи», — ругался Яакко.

— Не угощают потому, что я уже никто. Раньше лезли с выпивкой и знакомствами...

Теперь у него появилось больше времени разузнавать о всяких делах и рассказывать о них другим. В этой привычке он был прежний Яакко. У него был нюх на новости, о которых другие еще слыхом не слыхали. Это он узнал и всем выражал свое удивление по поводу того, что одна только Импи Матвеевна плакала по такому человеку, каким оказался начальник стройки в Утуёки. Плакала по чужому мужу, а еще учительница!

Хуотари тоже захотел посетить больного, бывшего начальника и земляка. У него даже нашлось дело к нему.

— Ты как бывший начальник должен мне помочь.

— Чем я могу тебе помочь?

— Надо бы написать небольшое письмо в Петрозаводский горсовет. Представь, дочка на мои деньги получила кооперативную квартиру. Но где? В каком-то микрорайоне на южной оконечности Петрозаводска, откуда до центра города езды полчаса...

— А зачем тебе туда ездить, когда ты скоро выходишь на пенсию?

— Зачем? В центре все магазины, театры. Центр — это центр. И эта кооперативная квартира даже не на солнечной стороне. Солнце начинает светить туда только после полудня. Надо бы написать, что я такой человек, которому пришлось покинуть родную деревню. Был на фронте. Хоть и не в огне, но все-таки писарем в штабе дивизии.

— Почему ты не попросишь нового начальника написать?

— Он сказал, что это не поможет и он не станет писать.

— Я тоже думаю, что не поможет. А кроме того, разве ты не собирался вернуться в Лохиранту?

— Оно и видно, чего ты, Матвей Николаевич, добиваешься. Я всегда должен жить, по-твоему, в худших условиях. Не хотел ты мне давать и этой квартиры в Мянтувааре. Ну да ничего. Нет так нет, — Хуотари поднялся. — Я принадлежу к тем людям, кому никто не помогает, самому все время надо смотреть вперед. Пойду сам требовать права. Послезавтра у меня вроде отвальная. Жаль, что не придешь провожать.

Лесопункт жил своей будничной жизнью. Привозили новые машины, а старые отправляли на слом. Перевыполняли дневные нормы, а иногда и недовыполняли. Бригады Кириленко и Лаптева сменяли друг друга на первом месте. Люди они были разные. Лаптев был молчалив, он лишь без слов улыбался своему хорошему другу Кириленко. Последний всегда ворчал и ругался. Он успел уже и у нового начальника потребовать расчет «из этого худшего во всей Карелии лесопункта». Новый начальник, в свою очередь, уже знал, что его требования не стоит принимать всерьез, но стоит обратить внимание и исправить недостатки, замеченные им. Когда автобусы с рабочими уехали в лес с пятиминутным опозданием, мастер Сидоров пришел на помощь Кириленко, который, как всегда, ворчал, — подсчеты, произведенные мастером на бумаге, показали, что у всех рабочих вместе опоздание составило коллективный прогул, что намного серьезнее прогула одного рабочего.

Ранней весной жизни лесопункта был нанесен тяжелый удар. Однажды ночью не стало Матвея Николаевича. Утром он лежал в своей постели уже безжизненный, с лицом спокойным, словно он заснул, придя усталым с делянки.

У сердца и ног не было времени болеть. Теперь, когда годы взяли свое, нашлось время, но сердце перестало биться, выполнив свой долг. Матвей Николаевич, дав слово, всегда выполнял его, но напоследок наобещал лишнего. Не придется ему угостить Импи «образованной» клубникой.

Смерть не спрашивает ни у кого, сколько бы он хотел прожить и не оставил ли чего-нибудь недоделанным или невыполненным. Матвей Николаевич хотел бы еще жить долго, но не кое-как, а так, как он жил до сих пор. Хотя при этом он не стал бы утверждать, что он был доволен тем, чего достиг в жизни.

В учебнике кратчайшим расстоянием между двумя точками названа прямая линия. Если за две точки человеческой жизни принять рождение и смерть, то прямой линии не получится. Матвей Николаевич прожил сознательную и прямолинейную жизнь, но на жизненном пути встречались повороты. Родные и знакомые не без оснований упрекали его. Он всегда думал о других и об общем деле и мало заботился о себе. Не позаботился вовремя и о своем здоровье.

Он умер в начале недели, но был похоронен в субботу. Этого потребовали жители Мянтуваары, чтобы иметь возможность проводить его. Суббота превратилась в траурный день всего поселка. Проводить его приехали из Утуёки, из райцентра. Из Петрозаводска приехал сын покойного, аспирант.

На кладбище пахло смолой от разогретых весенним солнцем молодых сосен. Старому лесорубу принесли много венков с лентами. «Нашему дорогому начальнику», «Нашему незабвенному Матвею Николаевичу».

Кириленко начал говорить, то и дело вытирая глаза:

— Мы потеряли хорошего человека, лучшего начальника, товарища и друга... Такого человека, замену которому придется искать долго... На моей земле не растут деревья. Я приехал сюда, и он выучил меня на лесоруба... Он научил меня любить эту землю, Карелию, так, что я отсюда не уеду никогда. Мы в бригаде решили, что понедельник, который Матвей Николаевич называл тяжелым днем, мы посвятим его памяти... Это значит, что по понедельникам мы будем работать, а не время проводить.

Прощальную речь старому коммунисту от райкома партии сказал первый секретарь. Он приехал на похороны Матвея Николаевича не потому, что они были земляками. И не потому, что здесь жила его мать и брат с семьей. И не потому, что у него не было срочных дел и нерешенных проблем.

Старая седая жена Геттоева в последний раз, плача, гладила волосы мужа. Подруги поддерживали ее с двух сторон.

Когда стали опускать гроб в землю, Муарие и Палага запели старинное причитание. Это было неожиданно для всех, но никто их не остановил. Хотя плачи в программу не входили. Причет лился естественно и искренне, из глубины сердец.

Хекла была тоже заплаканная. Она смогла произнести лишь одну фразу:

— Вот так все меньше становится бывших жителей Лохиранты.

Импи, стоявшая рядом с ней, услышала тихие слова и сказала:

— Но конца жителям Лохиранты не будет. Их теперь больше, чем было раньше... А Матвей Николаевич... Пригласил есть клубнику... — Тут и она заплакала, отвернувшись, чтобы скрыть слезы.

Все прошло бы тихо и торжественно, если бы не Яакко. Выходя с кладбища, он бросил, ни к кому не обращаясь, но так, что все слышали:

— Так хоронят начальников. А как-то нас, простых тружеников, когда пробьет наш час?

Поминки пришлось устроить в клубе, потому что только там поместились все желающие. После клуба поминки продолжались в семьях и в среде знакомых.

Но жизнь продолжалась... Новый начальник ломал голову, откуда перебросить хороший трелевочный трактор туда, где он сейчас наиболее нужен. Попробуй возьми у Кириленко! В его бригаде умеют взять от машины все, что она может дать.

Максима одолевали те же заботы, что осенью. Новую лесовозную дорогу надо было вести все дальше и дальше в глубь чащи. Новый начальник жестко требует бережного отношения к лесным богатствам наряду с выполнением лесозаготовительных работ. Пришла весна, а с ней начинаются лесопосадки в тех местах, где вырублены деревья. Это прибавит хлопот дорожному инженеру.

Филипп Харитонович послал в Петрозаводск, в редакцию журнала «Пуналиппу»[12], статью о районе, о событиях последнего времени, о достигнутом. Ничего особенного не произошло. Район живет, как всегда, трудясь и, в меру сил, двигаясь вперед. Недавно открыли первый каскад Утуёки. Наградили лучших рабочих. И дело не в том, кто когда был там начальником и кто возглавляет стройку сейчас. Что достигнуто, то сделано руками всего коллектива.

Люди рождаются и умирают. Справляют свадьбы и устраивают похороны. Работают. Ругаются, если дело не клеится, и радуются, когда дела идут хорошо.

Радио сообщило о начале посевных работ в южных областях страны. Здесь еще местами лежит снег и лед, но солнце старается вовсю, чтобы побыстрее ввести весну во все права и у нас.

Обычная весна в Карелии.

1971 — 1975