Но в таком случае, чем можно объяснить, что этот сон вызвал такой страх? По мнению Фрейда, этот чрезмерный страх был, без сомнения, вызван отказом ребенка от желания, чтобы отец проник в него сзади, т. е. желания занять место матери: эта пассивная установка по отношению к отцу была вытеснена, а страх перед отцом был смещен и проявился в форме фобии волка. Он говорит об этом вкратце: «Страх был отказом от желания сексуального удовлетворения отцом, – желания, навеявшего его сон. Выражение этой тревоги, страх быть съеденным волком, явилось не чем иным, как смещением – регрессивным, как мы увидим, – желанием подвергнуться коитусу с отцом, т. е. быть им удовлетворенным тем же образом, что и мать. Его последняя сексуальная цель, пассивная установка по отношению к отцу, подверглась вытеснению, ее место занял страх перед отцом в форме фобии волков» (р. 357 [43]). Однако, идентифицируясь с матерью, мальчик идентифицировался с кастрированной матерью – еще одна опасность, против которой восставала его мужественность. Фрейд интерпретирует это следующим образом: «Он должен был бы сказать себе приблизительно следующее: „Если ты хочешь получить сексуальное удовлетворение от отца, то должен, как мать, согласиться на кастрацию. Но этого я не хочу!“ Короче говоря, явный протест его мужественности!» (р. 358 [45]).

• Реальная или вымышленная сцена?

Мог ли ребенок в столь раннем возрасте наблюдать подобную первичную сцену в реальности, или она стала ретроактивным порождением его фантазии? Фрейд рассматривает этот основной и в то же время «самый щекотливый вопрос всей психоаналитической доктрины» (n. 1, р. 404 [100]) с разных точек зрения, но придерживается мнения, что, если анализ проникает достаточно глубоко, то аналитик в конце концов убеждается, что восприятие подобной сцены в возрасте полутора лет вполне возможно. В то же время в таком раннем возрасте у ребенка еще нет достаточных средств понимания, и он сможет выработать свои первые впечатления только «задним числом», говорит Фрейд (р. 359 [46]), когда продвинется в своем психосексуальном развитии. С технической точки зрения, добавляет Фрейд, в ходе терапии аналитик может принимать подобные фантазии за истину, и «только к концу анализа, когда эти фантазии будут разоблачены, выявится разница» (р. 360 [47]); другими словами, следует дождаться, пока пациент обретет достаточную способность различать реальность и фантазию. Но каково бы ни было соотношение между реальностью и фантазией, Фрейд, кажется, придерживается идеи, что эта сцена действительно имеет место в прошлом индивида, онтогенетическом или филогеническом, и что она предшествует любому значению, какое могла бы приобрести задним числом. Впрочем, невозможно говорить о воспоминании применительно к этим сценам, считает он, и лучше избегать этого термина, так как, когда они возникают в ходе лечения, они, в сущности, являются результатом конструкции: «Я просто хочу сказать, что определенные сцены, подобные той, с которой мы имеем дело в случае моего пациента, сцены из столь раннего времени жизни ребенка и имеющие такое содержание, сцены, которые могут затем претендовать на такое исключительное значение в истории случая, воспроизводятся обыкновенно не в форме воспоминания: их приходится с трудом угадывать шаг за шагом – реконструировать – по совокупности признаков» (р. 361 [48]).