Генетическая рулетка наградила меня собственным лицом, но я унаследовала фигуру матери – маленькую грудь, высокую талию, широкие бедра, худые лодыжки, большие ступни. Мама отмечала сходство, когда я еще не понимала, что тело может ощущаться чьим угодно, только не моим. Когда мне было пять лет и я сидела за фортепиано, она взяла мою правую руку. «У тебя руки пианистки, как у меня», – сказала она и показала, как ее длинные тонкие пальцы могли захватить октаву на белых клавишах.

Когда в шестом классе мой рост превысил 1,60 см и явно не собирался замедляться, мать решила спасти меня от подросткового стыда, который она когда-то испытывала, будучи самой высокой девочкой в классе. В гардеробе она научила меня трюкам, которые скрывали ее мнимые недостатки: подтянуть платье на талии, чтобы оно не собиралось на бедрах. Использовать подплечники, чтобы увеличить маленькую грудь. Не носить белую обувь.

Я пытаюсь понять, что чувствовала мама, видя, как развивается тело ее первой дочери, чтобы в итоге стать кукольной версией ее собственного. Считала ли она это личным триумфом, шансом снова прожить свои 13 лет с матерью, которая знала современные модные трюки? Чувствовала ли она жгучую зависть, вспоминая о годах, проведенных в неловком подростковом одиночестве, когда видела, как каждый день я убегаю из дома к своим подругам? Или после постановки диагноза мама смотрела на меня и думала, не появится ли опухоль и в моем теле? Станет ли способность производить враждебные клетки ее последним даром дочери?

Возможно, эта мысль терзала ее или она изо всех сил глушила ее. Я не знаю. Хотя в моей семье рак отравил многих, мы никогда не обсуждали, что он может возникнуть и у меня. Моя мать не думала о его планах. Ее отец пережил рак толстой кишки в 40 лет и прожил еще 20 лет. Он был нашим образцом. Возможно, мама верила, что повторит судьбу отца.

В медицинских записях о мастэктомии я вижу, что мама пыталась отрицать тот факт, что рак мог оборвать ее жизнь. Или она просто заменяла страх слепыми надеждами, которые пыталась привить мне? За три дня до того, как гистологическое заключение подтвердило, что все 26 удаленных лимфоузлов дали положительный результат, к моей маме пришла социальная работница. Судя по записям, она осознавала серьезность диагноза. «Пациентка – эмоционально находчивая женщина, которая на данный момент старается оптимистично относиться к болезни и ее последствиям, – писала социальная работница. – Она хочет быстрее вернуться к привычной жизни. Пациентка чувствует, что две недели подготовки к операции дали ей время обдумать свои приоритеты – “вернуться к жизни” – и смириться с необходимостью мастэктомии. Очевидно, поддерживает надежда. Ее сестра расстроена заключением врача, в котором говорится, что раковых клеток гораздо больше, чем ожидалось, и что пациентке понадобится пройти химиотерапию. Общалась с ней долго, чтобы позволить поддержать защитные механизмы пациентки, а именно – отрицание долгосрочных последствий болезни».