Сейчас я не думаю о том, что в моем теле может быть рак. Вопрос лишь в том, что врачи его пока не нашли. Мой онколог сказал, что, возможно, я – один из хронических онкобольных. Мой муж говорит о том, чем будет заниматься на пенсии. Я смотрю на него и думаю: «М-м-м. Я рада, что ты об этом думаешь, дорогой». Я не строю таких планов и встаю по утрам лишь ради дочери. Мне очень повезет, если третья жена моего мужа воспитает мою дочь. Это во-первых. А во-вторых, жизнь так увлекательна. Зачем сдаваться?

Я говорю Рошель, что не представляю, как справилась бы с раком дважды, и обещаю взять с нее пример – сдавать анализы ежемесячно. Все это я стараюсь говорить жизнерадостным тоном. Я никогда не встречала людей с таким подходом, но не уверена, что отличаюсь подобным оптимизмом.

– Что придает вам храбрости? – спрашиваю я. – Где вы черпаете силы?

Рошель садится ближе и подпирает подбородок правой рукой. Теперь она выглядит серьезной. Она смотрит мне в глаза.

– Возможно, это отрицание, но я могу говорить о своем раке и не ощущать, что рассказываю о себе, – признается она. – Или, по крайней мере, не ощущать, что вся моя жизнь ограничена раком. Думаю, если бы вы узнали о тех 14 месяцах моей жизни, вы удивились бы, как я вообще ходила. Но, если честно, я не думаю об этом. Думаю об этом, лишь когда нахожу уплотнения в груди, но позже узнаю, что это просто кисты. Вот и все. Депрессия – не в моих правилах. Пока я чувствую себя хорошо и здорова, собираюсь оставаться такой до конца жизни.

Я вошла в больничную палату через 10 минут после того, как моя мать умерла. Решила, что должна попрощаться. Я боялась поцеловать ее в лоб, поэтому поцеловала свои пальцы и прижала их к ее щеке. Она до сих пор была теплой. Моя мать верила в рай, но не верила в ад. Однажды она сказала мне, что нет такого непростительного греха на земле, чтобы Бог мог отлучить от себя человека. Если душа существует, мне оставалось верить, что ее душа уже в раю. Ее тело больше не проявляло признаков жизни и казалось пустой оболочкой.

Смерть теряет свою романтическую натуру, когда сталкиваешься с ней в раннем возрасте. Она перестает быть зловещим гостем, который забирает твоих близких в ночи. Становится суровой и жесткой – событием, а не абстракцией. 25-летняя Марджи убедилась в этом в семь лет, когда ее мать покончила с собой. «Когда любимый человек умирает, смерть теряет нереальность, – говорит она. – Для меня она реальна. Так же реальна, как сходить в туалет. Я никогда не пыталась покончить с собой, но смерть никогда не казалась мне чем-то крайним, о чем не стоит думать. Я перестала считать ее чем-то странным. Она просто была другой точкой зрения, альтернативой жизни. Я поняла, что раз моя мама могла умереть, значит, могу и я».