Дело в том, что я всегда считала рак неизлечимой болезнью (и ничего, что моя тетя по материнской линии до сих пор жива и радуется жизни; ничего, что одна из моих подруг прошла двойную мастэктомию и реконструкцию груди в 40 лет и неплохо живет уже три года). Смерть моей матери настолько перекосила мое отношение к болезни, что я автоматически приравниваю угрозу рака к неизбежной смерти. Я осознаю это, когда общаюсь с подругами, чьи матери сделали мастэктомию 10 или 20 лет назад и до сих пор играют в гольф со своими мужьями по выходным. Их дочери переживают из-за рака груди, но страх не диктует им правила. Они относятся к болезни с позиции выжившего человека. «Конечно, я слежу за своим здоровьем, – говорит моя подруга Синди. – Но если я заболею, значит, заболею. Если это произойдет, что я сделаю? Скорее всего, то же самое, что и моя мама – пройду операцию и несколько месяцев профилактической химиотерапии, а потом вернусь к привычной жизни».

Матери учат нас бороться с болезнью личным примером и через личные советы. «Когда наши матери заболевают, с их помощью мы узнаем, каково это – болеть, – поясняет доктор Милберн. – Они учат нас тому, как нужно относиться к телу и физическим симптомам. Многие женщины выросли в семьях, члены которых уделяли огромное внимание своему здоровью. Многие дочери, чьи матери умерли молодыми, стали уделять внимание любым физическим переменам в организме. Если человек, который не думает о потенциальной болезни или ранней смерти, проигнорирует физический симптом, дочь без матери не сможет его проигнорировать. Я пытаюсь объяснить женщинам их поведение по отношению к здоровью, чтобы они могли измениться. Мы начинаем с этих вопросов: "Что ты знаешь о болезни своей матери? Как она относилась к ней?” Затем я пытаюсь интерпретировать убеждения женщины».

«Если это произойдет, что я сделаю? Скорее всего, то же самое, что и моя мама», – говорила Синди. Для меня эта фраза означает, что, кроме всего прочего, я умру в 42 года. Этого мне хочется меньше всего. Поэтому теперь я ищу другие образцы поведения женщин, которые, в отличие от моей матери, вовремя обнаружили рак. Рошель, чей прагматический взгляд идеально опровергает мои ипохондрические страхи, говорит, что до постановки диагноза относилась к раку так же, как я. Ей было 23 года, когда ее мать умерла от рака легких, пустившего метастазы в мозг и кости. Она проходила тяжелую химиотерапию на протяжении четырех лет, и после ее похорон Рошель была уверена, что ее ждет то же самое. «Я всегда знала, что у меня будет рак, но я ожидала его позже, – признается она. – Вот почему я серьезно следила за здоровьем. Моей матери было 60 лет, и я подумала, что в этом возрасте все произойдет. Позже. У всех родственников моей мамы тоже был рак, поэтому я знала, что заболею. Но я не думала, что заболею им в 49 лет». Спустя 26 лет после утраты тяжелый диагноз мотивировал Рошель отделиться от матери и начать действовать по-своему.