Ее желание найти ответы – важная часть этой книги, потому что это желание разделяют многие читательницы. Вот почему я сделала голос той 41-летней женщины главным в книге, хотя теперь она на восемь лет младше меня. Мое молодое «я» рассказывает мою историю лучше, чем могу я сделать теперь. Человек, которым я стала, наконец разобрался с хаосом. По крайней мере, с его большей частью. Я росла, пока писала эти книги. Подозреваю, что росла и благодаря той свободе, которую они мне подарили. Я больше не испытываю такого желания, и вот почему.

Семь лет назад я миновала возраст, в котором умерла моя мать. Как и ожидала женщина в этой книге, тот год стал переломным. У меня не было оснований верить, что я умру в 42 года, тем не менее эта мысль маячила в голове долгие месяцы как фоновый шум. В моих мыслях самым большим препятствием была моя ежегодная весенняя маммография. Я верила, что, если все в порядке, я буду свободна.

В апреле я вошла в кабинет после рентгена, думая, что врач попросит сделать дополнительные снимки. Я не испытала бы шока, если бы на снимке появилась тень, или белое пятно, или что-то, что выглядит странным на маммограмме. Я сидела в неуютной белоснежной комнате, пытаясь успокоиться. Когда врач выглянула из смотрового кабинета и радостно объявила, что я могу одеваться и идти домой, я была не готова к этому.

– Все отлично! – сказала она. Думаю, она даже подняла большой палец.

Ее голова скрылась, и я уставилась на дверь. Неожиданно всхлипнула. Затем еще раз. И еще. Я сидела на розовом виниловом стуле в одних носках и голубом хлопковом балахоне, обнимала себя и рыдала.

Те слезы не были слезами облегчения. То были слезы горя. С хорошей маммограммой на 42 году жизни я не собиралась умереть от рака груди, как моя мама. Я собиралась дожить до 43 лет и так далее. Я должна была радоваться и радовалась. Но я также поняла, что с хорошей маммограммой я потеряла последнюю возможность разделить опыт с матерью.

Не то чтобы я хотела получить плохие результаты маммограммы. Конечно, нет. Но… Черт побери. Потерять последний шанс было жестоко.

Наверное, именно в тот момент я попрощалась навсегда.

33 года назад боль от утраты матери была такой огромной, что я думала, она никогда не исчезнет. Я была права. Она не исчезла, по крайней мере полностью, но со временем стала терпимой. Мне пришлось пробираться сквозь годы без дорожной карты, но это не было так тяжело и страшно, как я когда-то представляла. Я больше не связана желаниями моей матери и не обречена на ее судьбу. Теперь моя жизнь принадлежит мне. Но 42-летней мне нужно было пережить тот момент в клинике, чтобы окончательно понять: она всегда принадлежала мне.