Бесчисленное множество биологических видов используют для общения последовательность звуковых сигналов, но свидетельств того, что этой последовательности они придают какой-то смысл, практически нет. Способность производить сложные аргументы посредством комбинации более простых звуков кажется крайне редкой и, возможно, исключительно человеческой, если не считать примеров последовательных модификаций, обнаруженных у африканских животных, очковой кустарницы[165] и некоторых приматов, в том числе шимпанзе.
Наш репертуар вокализаций (звукоподражания), как иконок, индексов (указательные местоимения) и символов (существительных, глаголов), медленно эволюционировал в течение сотен тысяч лет, пока мы не стали самыми грозными хищниками на планете. И это положение обеспечили нам не острые когти и зубы, а эффективное общение, социальная организация и оружие. Охота группами с копьями и стрелами требовала отличной координации на расстоянии, которую наши предки осуществляли с помощью голосовых сигналов и жестов.
Роль языка в эволюции человека неоспорима, но очевидно, что в этом пазле еще не хватает многих кусочков. Нам еще предстоит понять ускоренный процесс, посредством которого набор символов с очень ограниченными значениями вылился в такое многообразие обозначений в современных языках: от «льва» и «зебры» до имен собственных, вроде Энхедуанны; от простых глаголов («ходить») до таких слов, как «почему», «душа», «ноль» и «интернет».
Множество психических процессов развилось в довольно сжатые сроки, если сравнить с продолжительностью эволюции человеческого тела. Переход от мира иконок и индексов к употреблению произвольных символов и их изощренных аргументов соответствовал постоянно растущей весомости чужого мнения. Вам не нужно видеть льва — достаточно услышать вокализацию того, кто его увидел.
Значение знаков все больше зависело от социального консенсуса, и это повлекло переоценку людьми коллективных убеждений. Она коренится в расширении способности моделировать и предугадывать психические состояния других людей — то, что на нейробиологическом жаргоне называется «теорией разума».
Когнитивный скачок к языку символических аргументов навсегда изменил наше взаимодействие с миром, радикально повлияв на наше отношение к сновидениям. В какой-то момент палеолита стали появляться сообщения о том, что переживали люди, как наяву, так и во сне. То, что раньше было сугубо личным опытом и тайным образом влияло на эмоции и действия сновидца, постепенно стало коллективным.
Кланы собирались вокруг костра, люди делились увиденным во сне и наяву — это способствовало расширению словарного запаса, развитию эмпатии и началу увековечивания истории клана через рассказы о деяниях предков. Мемы становились длиннее и сложнее, образовывали богатые собрания воспоминаний. В них входили всё более изощренные репрезентации прошлых и будущих событий, достопримечательностей, новых слов и умерших людей. Это явилось фундаментальным условием возникновения концепции родословной, аффективной основы временн