И, если раньше моя толерантность на долгие годы приучила меня говорить «Да, ради Бога!» или — «Ну, и что?», как говорил Энди Уорхол: «Мама меня не любила — Ну, и что? Я преуспел, но до сих пор одинок — Ну, и что?» — кстати, о его одиночестве написано в прекрасной пронзительной книге: О.Лэнг. Одинокий город (русск. пер. 2019), то теперь ко многому толерантно относиться вряд ли получится. И на откровенное хамство (во всех его проявлениях!) гораздо правильнее отвечать полным неприятием (а порой и достойным отпором) и — обязательно — дистанцированием.
Тогда в далеком 1984 году на Дону на пикнике я не стала расспрашивать того преподавателя о его проницательности. Я знала, почему он увидел меня. Моя глубокая меланхолия никогда не позволяла мне быть безудержно веселой (как отрываются все всегда вокруг — и тогда тоже!).
В раннем детстве, проведя в Москве год в больнице в глубоком отчаянии и, практически, в одиночестве, испытав все ужасы больничной жизни, а потом в жизни — никогда не чувствуя себя в безопасности дома (См. мое эссе «Круг общения»), прочитав всю нашу до боли болезненно рефлексивную русскую художественную литературу, я давно осознала, что я просто не могу радоваться жизни, когда столько страдания вокруг от таких людей («Как тяжело ходить среди людей и притворяться непогибшим» — писал А.Блок). Но ведь так не должно быть!!!
17. МОИ РАДОСТНЫЕ МИСТИЧЕСКИЕ МГНОВЕНИЯ. АНТИЭПИЛОГ
17. МОИ РАДОСТНЫЕ МИСТИЧЕСКИЕ МГНОВЕНИЯ. АНТИЭПИЛОГ
Каждый раз, когда я иду (почти бегу) в книжный магазин «Читай-город» в «Акварели» по асфальтовой тропинке вдоль наших балочных лесов нашего Кировского района (от Авангарда до Ашана), заглядывая сверху вниз в глубину «чащи» или любуясь чередующимися с лесами полянами и степными просторами, я воображаю вересковые пустоши Англии и вижу, как по ним также стремительно идет Эмили Бронте, вдыхая ароматы трав. Много лет именно в эти 45 минут пешком (или 8 минут на автобусе раньше, когда работала) я всегда вспоминаю это прелестное хрупкое существо, полностью идентифицируя себя с ней. При абсолютно разных наших с ней жизнях (концептуально и по содержанию) я всегда видела в ней родную душу, ее боль, ее грусть, ее одиночество, ее аутизм (она наотрез отказалась после нескольких неудачных поездок в Брюссель и Йорк покидать родной дом и — осталась в нем навсегда до конца своей такой короткой жизни). НО почему-то я в ней (как и в себе) всегда видела и другое — радость жизни, которую она в первую очередь черпала из книг (как и я), из своего таланта и из скромной неброской окружающей природы (у нас похожие степи: в Англии они, в основном, зеленые, но в августе они выцветают и становятся похожими на наши — желтые, однако англичане называют их золотистыми).