846 Обе формы совести, правильная и ложная, проистекают из одного и того же источника и поэтому обладают приблизительно одинаковой силой убеждения. Это очевидно и в символическом обозначении Христа как Люцифера («несущего свет»), льва, ворона (или nyсtiсorax, ночной цапли), змея, Сына Божьего и т. д.; все перечисленные качества Он делит с сатаной. Вспомним еще следующее: благой Бог-Отец христианства настолько мстителен, что требуется кровавое жертвоприношение Сына, чтобы примирить Его с человечеством; а summum bonum свойственно искушать низших и беспомощных существ, то есть людей, только для того, чтобы обрекать их на вечное проклятие, если они недостаточно проницательны и не замечают божественной ловушки. При столкновении с этими невыносимыми парадоксами, оскорбляющими наши религиозные чувства, хочется свести понятие vox Dei к гипотезе архетипа, ибо та, по крайней мере, понятна и доступна для исследования. Архетип – это модель поведения, существующая испокон века, морально безразличная, как биологическое явление, но обладающая мощным динамизмом, посредством которого она может оказывать сильное влияние на человеческое поведение.

847 Понятие архетипа столь часто толковали неправильно, что едва ли возможно упоминать о нем, не объясняя его каждый раз заново. Это понятие обусловливается многократными доказательствами того, что, например, мифы и сказки мировой литературы содержат определенные мотивы, которые возникают везде и повсюду. Те же мотивы мы встречаем в фантазиях, снах, галлюцинациях и заблуждениях современных людей. Эти типичные образы и ассоциации и есть, собственно, то, что я называю архетипическими идеями. Чем они ярче, тем больше в них особенно сильных эмоциональных оттенков. Это обстоятельство придает им особый динамизм в нашей психической жизни. Они поражают нас, очаровывают и подчиняют. Они берут свое начало в архетипе, который сам по себе является непредставимой, бессознательной, предсуществующей формой, будто бы частью унаследованной структуры психики, и поэтому может спонтанно проявляться где угодно и в любое время. В силу своей инстинктивной природы архетип выступает основанием чувственных комплексов и разделяет их автономность. Еще он является психической предпосылкой религиозных суждений и отвечает за антропоморфизм всех образов Божества, но не следует делать из этого факта каких-либо метафизических выводов, положительных или отрицательных.

848 Благодаря такому подходу мы остаемся в рамках явлений, которые возможно испытать и познать. Значит, представление о vox Dei есть всего-навсего склонность к усилению образа, присущая архетипу, мифологическое утверждение, неразрывно связанное с нуминозными переживаниями: оно отражает эти переживания и стремится их объяснить. Сводя архетипы к чему-либо, познаваемому эмпирически, мы ни в коем случае не наносим ущерба трансцендентности. Когда, например, в кого-то ударяла молния, древний человек считал, что Зевс метнул свой перун с небес. Сегодня мы вместо подобной мифической инсценировки довольствуемся более скромным объяснением – дескать, внезапный выброс электрического напряжения состоялся в том самом месте, где наш бедолага прятался под деревом. Слабым местом этого довода является, конечно, так называемая «случайность», о которой многое можно сказать. На первобытном же уровне случайностей не бывает, поскольку все на свете преднамеренно и умышленно.