– Эмма… Мильтон… не бросайте…

Посреди леса мы остаемся втроем, с гаснущим эхом отчаянной мольбы. На траве, где только что умер волшебник, нет крови, нет ничего, а звезды все так же далеки. Я вскидываю голову, и, смеясь надо мной, одна подмигивает и срывается прочь.

Адамс учащенно, хрипло дышит, глядя на свои перемазанные алым руки. Эмма Бернфилд подползает к нему ближе и безмолвно смотрит снизу вверх, на щеке виден след моего удара. Я отвожу глаза. Мне все еще гадко от самого себя. «Я люблю ваш мир» ― стучит в ушах. Забавно… ни от одного жителя этого мира я подобных слов не слышал. Ни разу.

– Т-теперь вы… понимаете, почему мы должны помочь? Отпустите нас!

Я не успеваю ответить девчонке. Из разверзнувшихся вод Двух Озер что-то вырывается и молниеносно устремляется прочь. Вверх.

Косматых спин и огромных крыльев так много, что они закрывают звезды.

***

Они мчатся рычащей сворой, так, что и не глядят ни в нашу сторону, ни на сияющий знак, заметный у деревьев. Лишь две твари: одна, напоминающая крокодила, другая ― леопарда, ― медлят, лязгают на нас зубами, но другие одергивают их, зовут, указывают вдаль лапами ― чешуйчатыми, шерстистыми, пернатыми. Мы ― не их добыча, по крайней мере, не сейчас. И я знаю, куда они летят.

Звери стремительно пропадают, и над нами снова небо. Вышла луна, но вода в ближнем озере почему-то не отражает ее. Поверхность почернела, ветер больше не поднимает волн. Дурной знак. Что бы за ним ни стояло, дурной, так говорили еще в Луизиане.

– Это не он призвал их… ― бормочет рядом Эмма. ― Он молился, чтобы…

Я бросаю на нее взгляд. Она осекается.

– Знаю. Точнее, верю. Итак, какие у нас… планы?

Адамс помогает Эмме подняться, встает сам. Они замирают против меня, и он обнимает ее за плечи, заслоняет. Ждет, что я брошусь? Вторая его рука на кобуре, как и моя. Мы глядим друг на друга несколько очень тихих, холодных секунд ― так, наверное, глядели когда-то Север и Юг, скалясь в тиши задремавшего мира. Ни один тогда не уступил, их ждала война. У нас был иной путь.

– Он мой друг, преподобный. ― Слова даются Адамсу с усилием. ― Я спасу его. И мне никто не помешает.

Какая решимость, какой пыл и пафос для этого слабака-аболициониста. Впрочем, может, хватит забывать, что мы вышли из одного пекла? Север и Юг… у них, будь они людьми, действительно могли бы быть наши лица, наши голоса, наши револьверы и наши шрамы. Но образную чушь тоже пора отбросить. Нас с доктором объединяет кое-что намного важнее. Самое важное. И я решаюсь.

– Я тоже предпочел бы спасти своего. ― Криво усмехнувшись, кланяюсь на полузабытый южный манер. ― И заодно город. Идите.