Там, где его не было. И он почувствовал, как падает, распадается, лишается последней частички, которая делала его Серефином, пока не осталось ничего, ничего, ничего.

А затем наступила тишина. И зазвучала другая песня. Медленная песня, наполненная коварными, резкими нотками. Выискивающая в тишине что-то недостающее.

И вспыхнули пророчества и видения мира, в котором ничего не осталось. Но какой смысл в мире, где нет ничего? Он нуждался в четырех вещах: первая – та, что потеряна, вторая – что звучала в другой песне, третья – что перестала слушать песни много лет назад, а четвертая – та, что была недосягаемой, потому что и сама была слишком близка к тому, чтобы стать песней.

Их было трудно обрести, особенно с этим миром, который стремился разорвать себя на части. Но вызов – это всегда трудная задача, это испытание.

Даже если придется собрать воедино то, что разрушило гордыню. Даже если придется заставить слушать песни. Даже если придется посеять сомнения в сердце фанатика. Даже если это приведет к безумию.

И чтобы изменить эти диссонирующие ноты, разрушающие гармонию в музыке, он был готов пожертвовать многим, даже этими четырьмя существенными частями своих планов.

И первым станет мешающийся под ногами принц.

Серефин увидел океан звезд. Чернота простиралась вокруг него до бесконечности. Она давила, омывала, поглощала заживо. Окружала его и указывала путь, только он не понимал, куда идет. Он просто знал, что существует, когда-то существовал. Он был ничем – никем, – и не было ничего, кроме звезд.

И мотыльков.

Миллионы созданных из пылинок блестящих крыльев танцевали в лунном свете и порхали вокруг Серефина. Один мотылек, гораздо больше остальных, с мохнатым серым тельцем, опустился чуть выше его больного глаза.

Серефин шагнул вперед. И от его ноги остался кровавый след в пепле. Кровь стекала по его пальцам, но он не осознавал, что ранен. Хотя, возможно, так оно и было. Он существовал. Он был реальным. Он умер.

Но почему-то его это не сильно тревожило, хотя слегка раздражало, что его паранойя стала реальностью.

Поднеся руку к лицу, он попытался пересадить мотылька на указательный палец. И тот подчинился, оказавшись достаточно тяжелым, чтобы ощутить вес на коже, несмотря на тонкие ножки.

Мотылек и звезды кружились вокруг него, пока не слились в одно пятно. Мотыльки летали группами, напоминающими созвездия, с точками света на блестящих крыльях.

Что-то горело в нем, разливалось жаром по венам. Что-то изменилось, но он не понимал, что именно. Что в нем – вокруг него – слилось со звездами, темнотой и сверкающими мотыльками.