Он терял контроль над собственным сознанием, над тем, что делало его Серефином, капризным Верховным принцем, который даже и не думал, что когда-нибудь станет королем, потому что знал, что умрет раньше отца. Оно ускользало от него. Нет, не ускользало – его вытягивали. Отнимали. Серефин терял то, что делало его самим собой, и теперь застрянет в этом пустынном мире крови, чудовищ и магии.

В этом мире. В этом мире. В этом мире.

В этом мире, который станет реальным. Единственным, который он будет знать. И это всепоглощающее осознание, ужас и дурное предчувствие, свело бы с ума любого.

Раньше он был кем-то. До… До чего? Существовала ли какая-то линия, точка, момент, разделивший его жизнь на «до» и «после»? Или нет ничего, кроме этой крови, льющейся с неба, пропитывающей его кожу и собирающейся в реки? Он ощутил во рту горький, медный привкус и понял, что сунул в рот окровавленные пальцы, чтобы попробовать алое пятно с кожи. Но почему?

Мягкие, как перышко, взгляды скользнули по его лицу. Острые, как бритва, зубы прикусили ухо, и он услышал пение. Нет, нет, неправильно. Он не слышал его, потому что слух был отдельным восприятием. Чем-то, чего у него не было. А эти звуки он прочувствовал, стал ими. Превратился в песню – музыку и шепчущий голос, которые постоянно менялись и перемещались, а кровь все продолжала литься.

Песня была ему незнакома. Как и язык, на котором она звучала, и он казался неправильным, но эта неправильность ощущалась как совершенство, заставляя содрогаться все его существо.

А затем в какой-то момент непонимание превратилось в просветление. И внезапно слова, которые он слышал, обрели свой совершенный и отвратительный смысл.

Их произносил кто-то другой, и голос звучал сердито, расстроенно и печально. Это существо потеряло так много и так мало получило взамен. Оно устало от сражений, устало от войны и…

Войны?

Война, кровь и магия оскверняют землю и людей. Ересь и…

Нет.

Нет, все это неправильно, совершенно неправильно. Частичка здравомыслия, оставшаяся от Серефина, громко возмутилась этой лжи.

Война означала свободу. Война была необходима.

Песня изменилась. Стала соглашающейся. В ней появились извиняющиеся нотки, ведь, конечно, просто неоспоримо на этой земле никогда не воцарится мир, пока на месте одной из проклятых стран не останется лишь выезженная земля.

Но это тоже было неправильно. Серефин – то, что осталось от Серефина, если вообще от него что-то осталось, – с трудом подыскивал слово, которым бы мог описать эту песню. И даже знал его, но оно существовало вне его досягаемости, где-то за той чертой, в которой Серефин становился не Серефином.