– Ты спасла мне жизнь, – заговорил Джеймс. – А тогда, несколько лет назад, ты спасла жизнь моей сестре. Нам следует дать тебе более воинственное имя. Ты не Маргаритка, ты Артемида, Боадицея.

Она негромко рассмеялась.

– Мне нравится «Маргаритка».

– Мне тоже, – сказал он и, протянув руку, осторожно заправил за ухо прядь ее волос. Ей показалось, что у нее сейчас сердце разорвется от счастья. Джеймс вполголоса произнес: – «Мгновенный взгляд, скользящий взгляд ее был, как стрелы разящей острие. Газель с невинной робостью в глазах властителей земли ввергала в прах, арабская луна красой лица аджамских тюрков ранила сердца».

– «Лейли и Меджнун», – прошептала она. – Ты… ты помнишь?

– Ты мне читала эти стихи, – ответил он. – Может быть, теперь, когда все закончилось, мы почитаем их снова, вместе?

Вместе читать стихи. Корделия не могла представить себе ничего более романтичного. Она хотела кивнуть, но в этот момент раздался тревожный голос Мэтью:

– Сюда кто-то идет! Я вижу колдовской огонь.

Корделия взглянула. Действительно, за деревьями мелькали огни; неизвестные двигались по аллее, освещая дорогу факелами. Она хотела подняться, но эффект иратце уже рассеялся, и боль в ноге стала нестерпимой. Ей пришлось снова сесть на землю.

– О Боже, – воскликнула Люси. – Безмолвные Братья будут в ярости, верно? И Анклав тоже. У нас большие неприятности.

– Может, мы еще успеем убраться подобру-поздорову, – неуверенно предложил Мэтью.

– Я никуда не пойду, – отрезал Джеймс. – Я останусь здесь, и пусть они делают со мной, что хотят. Дыба, «железная дева», укусы ядовитых пауков. Все, что угодно, но я не в состоянии сдвинуться с места.

– Думаю, что я со своей ногой тоже далеко не уйду, – извиняющимся тоном проговорила Корделия.

– «На Мальчике растущем тень тюрьмы сгущается с теченьем лет»[55], – нараспев произнес Мэтью. – Кольридж.

– Вордсворт, – поправил его Джеймс.

Свет факелов приближался. Они услышали чей-то резкий голос. Знакомый голос.