Хватит!

Пришлось зажмуриться на несколько мгновений, чтобы сосредоточиться и вернуться в реальность. К трубке в руках, к маме на том конце цифрового провода, к озеру, Лейку и тихому дыханию игреневого.

— Все хорошо, мам. Я нормально сплю, правда.

— Такая же правда, как и твоя история со «все в порядке», дочь? — по какой-то совершенно непонятной причине упорствовала родительница.

Я вообще не помнила за ней подобной настойчивости. Когда в моей жизни наконец-то закончились психологи, полиция и Светозар, мама забыла. Очень легко и очень быстро. Казалось, что просто стерла, как кривой код, все, что было связано с Сухоруковым. Мы никогда не говорили о том, что произошло, никогда не вспоминали. В моменты редких кошмаров она приносила мне таблетку успокоительного, ждала, пока я выпью, потом ждала, пока усну.

Не барбитураты или бензодиазепины, что-то легкое, на травах, типа Новопассита. Все тяжелые седативные из нашего дома исчезли, когда мне было семнадцать, в тот же период, когда и закончились мои постоянные психологи и психотерапевты. Точнее, не так… Когда необходимость в них перестала быть критичной.

На самом деле, терапия… она бесконечная, и только тебе решать, когда ее заканчивать, потому что… Ну, потому что ты цепляешь и затираешь одно, за ним лезет другое и так далее, и так далее, и так далее. Человеческое сознание, как выяснилось, один сплошной набор из багов и ошибок, спагетти-код гнилой в своем исходнике.

И я не спала, я делала вид, что засыпала и просто лежала с закрытыми глазами, слушая темноту и мамино дыхание. Думаю, она всегда знала, что я притворяюсь. Иногда я замечала это знание в ее взгляде. И в такие моменты мне очень-очень хотелось быть нормальной. Насколько это возможно, конечно.

Только сложно быть нормальной, когда… Когда дерьмо случается, сложно перестать принимать барбитураты, Новопассит, сложно справляться самой и отказаться от этих ночных приходов мамы. Маме тоже было сложно перестать меня защищать, потому что рефлекс выработался за эти годы, потому что не понятно как, если не так.

Сепарация…

Дебильное слово, отдающее для меня всегда какой-то скотобойней, пахнущее кровью. Но его очень любил мой психолог. И оказался прав, в итоге.

Давление и ощущение вины если и не исчезли, но значительно уменьшились, когда я уехала в Париж. Два года заграницей, без постоянного контакта, если не считать коротких возвращений на праздники и каникулы, а после и переезд в собственную квартиру пошли на пользу нам обеим. Мама создала и поверила в иллюзию, что ничего не было, я научилась эту иллюзию тщательно поддерживать.