— Родители знали, как вы ходите? — нахмурился я.

— Да, — пожала Лава плечами, как будто в этом не было ничего особенного. — Там не было прям уж зарослей, просто какие-то кусты, трава. Так все ходили. Тогда это казалось даже безопаснее, чем через две дороги и перекресток. Тюкалинск… очень маленький, очень тихий город, — добавила поспешно, будто хотела либо оправдаться, либо оправдать чужую беспечность. — У нас никогда ничего не случалось. Дети всегда играли спокойно во дворах без присмотра родителей, ходили в школу сами с первого класса, носились по округе. Не было… страха…, — прошептала она едва слышно, обхватывая согнутые колени руками, кладя на них подбородок. Стала совсем крошечной. А кукольные стопы обожгли холодом бедро даже через ткань брюк.

— До Светозара, — процедил, сквозь сжатые зубы, растирая Славкины замерзшие ноги.

— Да. До него… Мы… Мы шли из школы, и я убежала вперед. Обиделась на Дыма, потому что он отказался идти ко мне, домой торопился. У него футбол во дворе и парни, а у меня девчячья игрушка на плойке и математика, которую я ненавидела… Я убежала, почти вылетела на Светозара… Ничего не успела понять. Испугалась только. Очень сильно. А Сухоруков меня схватил, сдавил, зажал рот рукой, так крепко, что я нижнюю губу порезала о собственные зубы, и пошел навстречу Дыму. Он просто нес меня. Понимаешь? Я пробовала лягаться, но… Только пугалась все больше и больше. Плакала.

Я только страх помню очень хорошо и запах. От Сухорукова пахло мятой и перцем. И немытым телом. Голос его помню, хрипло-скрипучий, но… какой-то мягкий.

Дым его сразу узнал. Застыл, кулаки сжал, как будто действительно думал, что может что-то сделать злобному мужику.

Сухоруков держал нас в той шахте почти полгода. За решеткой. Как зверят. Приносил еду и воду. Старые шерстяные одеяла, воняющие пылью и плесенью, лампу на батарейках. Ко мне никогда не прикасался, не разговаривал, но через меня манипулировал Дымом. — Славка сглотнула громко и гулко, уткнулась лицом куда-то мне в шею, отчего голос стал едва различим, дышала так часто, как будто ей не хватало воздуха. Надсадно и натужно и не прекращала говорить. Говорила очень быстро, словно боялась остановиться.

— Он увел Димку с собой в первый раз через две недели после того, как запер нас. Зачем, я тогда не знала, но боялась все равно. Боялась, плакала и зажимала руками рот. Сухоруков не выносил слез, мог ударить. Не меня, Дыма. За любую мою провинность, Светозар наказывал Димку…

Было так страшно, когда он забрал Дыма… Я осталась одна, и мне казалось, что прошло несколько часов, дней, лет… Я вцепилась в решетку руками и смотрела на вход неотрывно. Ждала Димку, ждала так отчаянно, так безнадежно. Звала его. И смотрела, боялась моргнуть, дышать боялась. Очень страшно было пропустить почему-то его возвращение. Плакала, наверное. Не помню уже.