И Дым вернулся… Только другим… — голос скатился до едва слышного, рваного шепота. Потом опять зазвучал ровно. — Он обнял меня, сказал, что все будет хорошо. Только…, — Славка замерла на миг, покачала головой. — После этого хорошо уже никогда не было. А Светозар улыбался, скалился почти… И от Димки пахло мятой и перцем. Отвратительно пахло, но я не могла перестать к нему прижиматься все равно.

Я ненавижу этот запах. Этот гребаный запах. А еще сырость, вкус ржавого железа на языке и сырой холод. В той шахте было очень холодно. Всегда.

— Слав… — я хотел попросить ее остановиться, хотел, чтобы она прекратила. Потому что ей больно, потому что страшно, потому что воспоминания, вонзаются и тянут крюками. Но… Лава снова дернулась отчаянно и сильно, мотая головой. Опять уткнулась лбом в собственные колени, словно спряталась от всего, отворачиваясь от меня, и продолжила говорить.

— Вареник… Тот кролик на моем капоте — это Вареник. В клетке было много игрушек: солдатики, машинки, роботы и Вареник… Не мы с Дымом придумали ему имя. Светозар сказал, что кролика так зовут, что он потерял хозяина. Понимаешь, Гор? Я держала в руках игрушку другого мертвого ребенка. Я…

Лава опять не смогла договорить, только замотала головой, задышала хрипло и громко, дрожала снова. И я гладил ее по закаменевшей спине, растирал ледяные плечи, ждал, потому что понимал, что это не конец истории. Продолжить она смогла только через несколько мучительных минут борьбы с собой, с собственными чудовищами из детства.

— Сначала Светозар приходил почти каждый день, приносил еду, говорил с Димкой. Трогал его, гладил руки через решетку, смотрел, скалился. От него всегда воняло этой дикой смесью запахов. Сухоруков сильно хромал. А потом стал приходить реже, мог не появляться несколько дней подряд. Мы экономили воду, прятали еду, спали в обнимку, потому что было ужасно холодно. Димка не доедал, делился со мной. Не знаю, зачем Светозар держал меня тоже так долго… Я ему была не нужна. Не знаю, почему не убил. Может, боялся потерять над Димкой контроль, может вообще вспоминал про меня только, когда видел.

От Славкиного спокойного тона меня шарахнуло, протащило животом и спиной по ржавым гвоздям. Захотелось убивать. Долго и со вкусом ломать чужие кости и смотреть, как кровь струится по рукам. Но я не мог убить призрака… Не мог даже сраное спасибо сказать мальчишке, который делал все, что мог, чтобы Лаве было не так страшно и холодно.

— Светозар мог не трогать Дыма неделями, — продолжала все еще ровно Слава, — потом вдруг забирал несколько дней подряд, потом опять не трогал и опять забирал. До бесконечности. Мы не знали, когда он вернется, куда уходит, не понимали даже, где мы. Но каждый раз, когда Дым возвращался, говорил, что все будет хорошо. Каждый раз, каждый гребаный раз! — выкрикнула Воронова, скривившись. Сделала несколько рваных вдохов и снова заговорила ровнее. — А потом Димка заболел. Кашель, насморк, лихорадка. Сухоруков начал суетиться, принес лекарства, еще несколько пледов и даже горячий чай в термосе. Дым болел долго, температура держалась несколько дней. Очень высокая. Я не знала, что делать, не понимала, что могу сделать, что надо делать. Очень-очень сильно боялась. Почти не спала, потому что следила за тем, как спит Димка, постоянно трогала его лоб, поила, помогала есть и ходить в… в туалет.