А однажды ночью, когда жар наконец-то спал, Дым рассказал, что Сухоруков хромает, потому что у него какая-то болезнь с костями или суставами, что он постоянно пьет какие-то таблетки. Сказал, что в следующий раз, когда Светозар придет за ним, он его задержит, а я должна бежать. Бежать и прятаться, добежать до людей, позвать на помощь. Мне было так страшно. Я не хотела, отказывалась, сопротивлялась, как могла… А Дым уговаривал несколько дней. И уговорил, — Лава снова шептала, как будто каялась, как будто признавалась в чем-то ужасном, не смотрела на меня. — Когда Сухоруков в очередной раз открыл решетку, чтобы увести Димку, Дым боднул Светозара головой, повалил его, а я рванула к выходу. Сухоруков просто не ожидал, поэтому, скорее всего, и не устоял на ногах. Я помню Димкин крик. Его голос, его лицо. Я помню… Он кричал, чтобы я бежала, кричал, чтобы пряталась. Кричал… — Славка всхлипнула и рванулась ко мне, прижалась снова, обхватывая за шею, почти душила и отчаянно дрожала. — Он так зло кричал…

— Ты все сделала правильно, Слав, — прошептал ей в макушку, ощущая под пальцами напряженные мышцы, острые косточки, трогательные лопатки. — Моя Лава…

— Я оставила его, — затряслась она еще сильнее. Не плакала. Ее просто трясло. — Бросила там и убежала. Ничего не сделала, никак не помогла. Сухоруков забрал его, увел, утащил. И Дым умер! Умер, потому что я ничего не сделала! — почти прокричала Лава, отстраняясь, смотрела мне в глаза. Дикий, бешеный взгляд, зрачок на всю радужку. Захлебнулась воздухом и застыла, цепляясь за меня, продолжая дрожать и шумно дышать, продолжая смотреть. — Это я виновата, — прошептала на грани слышимости. — Я…

— Ты все сделала правильно. Привела полицию, рассказала про Светозара, — Слава меня не слышала, никак не отреагировала на слова, даже не пошевелилась.

Надо переключить ее на что-то… Что-то не такое болезненное и выедающее, не такое страшное.

— Как ты выбралась, кто тебя нашел?

— Та самая женщина, — выдохнула Воронова, тяжело вздохнув, упираясь своим лбом в мой. — Я вышла к поселку в сумерках, ткнулась в первый попавшийся дом. Все еще не знаю, гнался ли за мной Сухоруков, пробовал ли догнать. Хорошо, что она открыла. Тут же позвонила в полицию. А я кричала им прямо в трубку, что Димка остался с ним. С дедом. Мы не знали имени Сухорукова, фамилии, называли его дедом. Наградой деда за хорошее поведение были мелки. Он давал нам по одному мелку, если Дым вел себя хорошо, если разговаривал с ним, если… позволял… — Славка остановилась, с шумом втянула в себя воздух. — Мама плакала, когда увидела меня, так громко, что я зажимала уши руками, плакала, вертела, ощупывала. Постарела очень сильно. Екатерина Николаевна тоже плакала, но по-другому. Все спрашивала, спрашивала и спрашивала про Дыма. Мне было очень страшно ей рассказывать, я так боялась ее. Иногда казалось, что боялась сильнее Светозара. Я вообще постоянно боялась. Всего, очень долго: резких звуков, света, машин, запаха мяты, холода, незнакомых мужчин. Боялась даже отца.