— Помню, — кивнула настороженно. — И карамельки иногда. От них воняло бумагой, старыми газетами — мы никогда их не ели, настолько мерзкими они были. Но при чем здесь это? Почему ты появился сейчас? Ты никогда мне не снился раньше…

— Неужели? — нахмурился Дым. — Ты обманываешь меня, Стася, — покачал он головой укоризненно, и стало вдруг действительно стыдно. Стыд ошпарил шею и лицо, заставил поморщиться.

— Только в самом начале. В первые несколько лет, — добавила, вздыхая. Врать Дыму не хотелось, да и не получалось никогда. Он был единственным человеком, которому я не врала. Ни во снах, ни наяву. Я даже себя обманывала, обманывала психологов, маму, отца… а с Димой не выходило.

— Хорошо, — кивнул он, выпрямляясь и снова превращаясь в застывшую статую. Единственное светлое пятно в чернильно-черной кухне. Казалось, что даже свет от единственного включенного спота бледнее. — Так ты думаешь, что я тебе снюсь, да?

— Да, — кивнула. Я действительно так считала. И, казалось бы, меня должно это успокоить, приглушить чувство страха, примирить с вывертами собственного сознания, но не получалось. Вода была слишком реальной, холод от плитки под босыми ногами, мигающие цифры на микроволновке, мелкая дрожь собственного тела. Мои сны еще никогда не были такими реальными, в них никогда еще не было столько деталей. По крайней мере, во снах, связанных с Сухоруковым. Никогда в этих снах я не оказывалась так близко к собственной реальной жизни.

Мне снилась шахта, клетка, ржавая решетка и размытая, огромная фигура Деда, запах мяты и перца от него, голос Дыма, даже гребаный Вареник. Но никогда никто из них не вторгался так бесцеремонно и с такой настойчивостью в мое настоящее.

— Раз тебе так проще…

— Ты умер, Дым, — покачала я головой, обрывая его, чтобы не услышать того, что, возможно, слишком тяжело будет вынести. — Я была там, видела тебя на подушке, видела, как забрасывают могилу землей. Я похоронила тебя.

— И что? — вскинул он брови, лицо неестественно вытянулось от удивления. — Ни разу после этого не думала, не вспоминала? Ни меня, ни Вареника, ни Деда…

— Каждый день, — покачала я головой. — Каждый долбаный день! — прохрипела, чувствуя, как чуть ли не крошатся ногти, впивающиеся в каменную поверхность стойки.

— Значит, все-таки не до конца похоронила, да, Стася? — он подмигнул. Неестественно и совсем не весело. Жест вышел не заговорщицким, а каким-то угрожающим. — Это хорошо, что ты помнишь, ты должна помнить, что произошло, — последние слова мальчишка почти выплюнул. В них было столько злости, что меня снова затошнило, комок поднялся по пищеводу прямо в горло, раздулся там, застревая, мешая нормально дышать и мыслить. Вокруг все еще висела непонятная пелена.