Образы – это грезы речи. Пройдя самшитовый лабиринт и багательные арки Ардиса, Ван углубился в сны. Когда он открыл глаза, было девять часов утра. Она лежала на боку, в согнутом положении, затылком к нему, и после этой открытой скобки ничего не было, содержимое еще не было готово к закрытию, и любимые, прекрасные, предательские, иссиня-черно-бронзовые волосы пахли Ардисом, но также и «Oh-de-grâce» Люсетты.

Послала ли она ему телеграмму? Отказала или отсрочила? Госпожа Винер – нет, Вингольфер, нет, Вайнлендер – первый русский, отведавший лабруску.

«Мнѣ снится саПЕРникъ ЩАСТЛИИВОЙ!» (Михаил Иванович, сгорбившись на своей любимой скамье под сочными гроздьями, рисует тростью арки на песке).

Тем временем препоручу себя д-ру Похмелову и его сильнейшей кофеиновой пилюле.

В двадцать лет Ада долго спала по утрам, так что в пору их новой жизни вдвоем он обычно принимал душ до ее пробуждения и, бреясь, звонил из ванной, чтобы доставили завтрак, который Валерио вкатывал на сервированном столике из лифта в гостиную, примыкающую к их спальне. Однако в то самое воскресенье, не зная, чего бы хотелось Люсетте (он помнил, что в детстве она любила какао), и желая еще до начала дня соединиться с Адой – даже если придется вторгнуться в ее теплую дрему, – Ван ускорил омовение, крепко вытерся полотенцем, припудрил пах и, не потрудившись прикрыть наготу, во всем своем великолепии вернулся в спальню – только чтобы найти взъерошенную и нахмуренную Люсетту, все еще в ивовой ночной сорочке, сидящую на дальнем крае матриминимального ложа, в то время как Ада, с набухшими сосцами, уже надевшая из ритуальных и провидческих соображений его алмазное ожерелье, затягивалась своей первой папиросой и выпытывала у сестренки ответа на вопрос, желает ли она вкусить «Монакских» оладий с потомакским сиропом или, может быть, предпочитает попробовать их несравненный янтарно-рубиновый бекон? Увидев Вана, который, не дрогнув ни единым мускулом своего недюжинного самообладания, утвердил полноправное колено на ближней стороне огромной кровати (Роза Миссисипи как-то разместила в ней, в наглядно-просветительских целях педоцентризма, двух своих младших сестричек, цвета молочных ирисок, и еще ростовую куклу, им под стать, но белую), Люсетта пожала плечиками и сделала вид, что уходит, но жадная Адина рука удержала ее.

«Побудь с нами, тушка (от Люсеттушка и “простушка” – ее ласковое прозвище с того дня, как малышка, приблизительно в 1882 году, негромко пустила ветры за столом, – “петарду”, как это называла Ада). А ты, Садовый Бог, позвони консьержу: три кофе, шесть яиц всмятку, побольше тостов с маслом, гору —»