– Ступайте и берегите себя, – благодушно ответил Лукас. И вновь поднял глаза к танцующим на сцене артисткам. Оглянувшись на его статную фигуру, Сепхинор подумал, что когда-нибудь тоже обязательно будет таким учтивым и галантным рыцарем. Если, конечно, мама позволит ему завести дестриэ.

Мама…

Он вернулся к Бархотке, но для себя твёрдо решил, что всё же повидает её.

Сама Валь тем временем изнемогала. Страх терзал её больнее вампирских клыков. Зуб Халломона прятался в её широком рукаве – острый как кинжал, смертоносный как укус кобры. Благодаря тому, что она пришла под руку с графом, её даже не подумали досматривать на входе. Сам Экспиравит откровенно скучал, но ему очень нравились солёные печенья – он ел их и без особого интереса бросал взгляды на сцену. Валь едва заставила себя посмотреть на разврат, которым здесь именовалось представление, а всё остальное время прятала взгляд. И то и дело упирала его куда-то в плечо вампира. В его согнутой позе была непосильная франтам стать, в каждом движении когтистой лапы – сдержанность и изящество аспида. Он внушал уважение. Он заставлял бояться.

Что, если догадка про зуб Халломона не верна? Или, будь она даже верна, что, если она просто не сумеет пробить его плоть? Она никогда никого не резала. Она даже не понимает, каким должно быть ощущение в руке. Как не попасть мимо сердца.

«Ты смогла впиться лишь в мальчишку-подмастерье», – грызла она себя. – «Ты, трусливая, как бумсланг, и не нападёшь на того, кто больше. Кто удавит тебя, если ты промахнёшься хоть один раз».

Но Легарн же кусал людей. Потому что она приказывала ему. А сейчас ей приказывает Адальг. Через послов, через шептунов на рынке и гонцов в неприметных одёжах. И она тоже должна пересилить свою природу и нанести финальный удар. Она так мечтала освободить остров – и он будет свободен. Она вернётся домой и обнимет Сепхинора, и никто на свете будет им больше не нужен.

Но почему так дрожало сердце и так держался, не отпуская, взор за треугольный ворот завоевателя?

– Я отойду ненадолго, милорд, – шепнула она Экспиравиту. – Здесь тяжело дышится.

Он степенно кивнул ей в ответ, и она, миновав Морканта, на которого даже смотреть не могла, выбралась в глухой коридор с лестницей. Она прикрыла за собой штору, спрятала лицо в ладонях и сделала долгий, глубокий вдох.

Последний рывок. Последний удар. Да, это сложно. Но если она этого не сделает, она не сможет жить в позоре своего малодушия. Захватчик умрёт, потому что умерли Рудольф, Глен, Венкиль, Димти. Потому что… потому что…

В горле пересохло, и казалось, что даже дышать уже – это подвиг. Такой слабости в руках у неё не было даже тогда, когда граф едва не выпил всю её кровь.