– С чего ты взял, Освальд?

– Я неправ?

– Неправ. Ты мой проповедник, ты верный сын Схолия и человек, который сделал мою охоту правомерной. Я не вправе что-либо делать – он сам заберёт тебя, когда посчитает нужным.

Уголки губ Освальда поднялись. Он застегнулся и молвил с нотой ехидства:

– А мне почему-то начало казаться, что вы, милорд, остались всё тем же наивным гуманистом, каким и были. Освободили моих пленников и пришли по мою душу, ведь, должно быть, я нарушил ваши законы.

– Ты действительно преступил их. Тебе не дозволялось вершить правосудие.

– Но я знал, кого беру. Знал, кто заслуживает, знал, кого не будут искать. В этом моё искусство.

– Ты хорош в том, чтобы быть хищником. Я понимаю, что угощения для меня ты собирал не в высокогорных родниках. Однако теперь я охочусь сам. Один. И тебе советую поумерить аппетиты, – хрипло выговорил Экспиравит и сделал шаг назад, покидая круг лунного света.

Освальд не сходил с места. Задумчивый, он сказал вслед:

– Я доволен тем, что вы стали лучше слышать голос Бога Горя. Это очень не зря. Он ожил в далёких краях, где безымянный воин света высвободил его из-под долгой стражи. Он явится в мир, чтобы отыскать Дитя Горя… И тогда – о, тогда настанет ваше тёмное время.

19. Последний номер

19. Последний номер

Музыка гремела в зале «Рогатого Ужа» и гулким эхом отражалась в гримёрке. Танцовщицы бегали туда-сюда, задерживаясь у зеркала, и их пышные белые, розовые, жёлтые юбки из страусиных перьев задевали руку Эпонеи, на которую она облокачивалась. Целый оркестр играл в основном зале кабаре, и впервые зрительских мест по-настоящему не хватало. Всё благодаря ей. Потому что она зазвала сюда Лукаса, а он – графа Демона, а уж за такими «героями» пришло бы всё приезжее население Брендама. И это должен был быть конец мучениям, конец пряткам и притворству. На исходе второго часа ночи она покинет ненавистный остров, а все мятежники, разевающие рты на представление, подавятся порохом.

Но её смущала леди Мак Моллинз. Она, отощавшая, подавленная, лила бесконечные слёзы над партитурой. И не было похоже, что собиралась гримироваться и выходить в последних сценах. Эпонея попыталась спросить у неё, что происходит, но та не могла даже говорить. И оставалось лишь сидеть в кресле и, не обращая внимания на артисток, мрачно глядеть на её муки.

Потом пришёл Банди – он, вроде как, заведовал здесь всем. Тайные агенты короля велели ему исполнить план побега леди Эпонеи от и до, но он вывернулся и в итоге поставил ей ультиматум, что он сделает это, только если она заберёт с собой его и мальчишку Вальпурги. Эпонея нехотя согласилась. Ребёнок привлёк бы лишнее внимание, но Банди, очевидно, боялся, что возможная встреча с матерью заставит ту потерять волю и разрушить все их планы. А ещё, что уже логичнее, опасался за свою шкуру в случае, если диверсия провалится. Ведь, как-никак, это было его кабаре. И это значило, что запрятанные в погребе ружья, бочки с порохом и два десятка револьверов тоже его.