– Но она отказала?

– Она сказала, что род выживет, когда сумеет переступить через жадность. И страх. Когда избавится от гнили внутри себя. Но не в том дело. Мы живем… пусть мало кто помнит величие рода, но пока еще Чангай помнят в степи. И отец не пожелал ссориться с ахху. Он запретил мне искать твоей руки.

– А ты не послушал. Почему?

Тишина.

И слышно его дыхание. А еще видно. Не дыхание, но самого его. Такой… страшный. Да, пожалуй, прежнюю Теттенике он бы испугал.

Не сложно.

Та, былая, она боялась всего.

– Не знаю, девочка, – это было сказано с печалью. – Я мог бы соврать, что влюбился. С первого взгляда.

– Но это не будет правдой?

– Не будет.

Обидно. Наверное. И совсем не понятно.

– Ты была такой потерянной. И несчастной. Испугалась… да и слух пошел. Та ахху говорила, что ты избрана.

– Но ты не поверил?

– Она не походила на ахху. Я… знал одну. Давно. Совсем старую. Она жила в стойбище. Не с нами, сама по себе. У нее болели кости, а глаза стали белыми, но она все равно видела. Я приходил к ней маленьким. И она рассказывала истории. Разные. И я помню, каково это было, сидеть на старой кошме, жевать сухие ягоды и слушать. А еще помню, что не было в места спокойнее. От этой же пахло гнилью.

Пахло ли?

Теттенике морщилась, силясь вспомнить. И хотелось бы поверить. И хотелось бы сказать, что она тоже сразу поняла, что со старухой неладно, что…

– Я не поверил ей.

– Только ты.

А если бы… если бы иначе все сложилось? И… и быть может, если нет любви, то… то она появится? Бывает же, что появляется она не сразу?

– А цветы для чего?