Мне пришлось учиться отличать штольню от шурфа, ориентироваться в системе подземных горных выработок и орудовать киркой и лопатой. Кто-то из шахтеров рассказывал, что лет через двадцать после открытия эфириуса в ФФЗ стали появляться аномальные зоны, в которых техника выходила из строя. Глохла. Ни с того ни с сего. Поэтому приходилось все делать по старинке: долбить, выгребать горную породу, лопатами грузить ее в вагонетки и толкать по железной дороге. С помощью силы мышц и примитивных подъемных механизмов доставлять на поверхность и перекладывать в телеги, которые отвозили добытую руду к тому месту, где функционировали машины.

Женщина или мужчина – различий никто здесь не делал. Все были шахтерами и все вкалывали на пределе своих возможностей.

В конце трудового дня я чуть передвигала от усталости ноги, руки от непомерной нагрузки дрожали, и из-за ужасной вентиляции в шахтах мне постоянно не хватало кислорода. Когда я выходила на поверхность, жадно хватала губами воздух, с тоской смотрела на заглохшие буровые станки и экскаватор невдалеке и мечтала, чтобы однажды техника заработала. Как и все здесь.

Мик, начальник нашей смены, то и дело ворчал:

– Это все из-за вас, поганые писаки, и вашего проклятого эфириуса! Раньше мы без него как-то обходились, справлялись своими силами. А теперь все вручную приходится делать. Ни один экскаватор не пашет! А платят меньше…

Среди шахтеров были не только наемники и писатели, но и осужденные преступники. И я очень быстро поняла одну важную вещь: к нам относились гораздо хуже, чем к ним. Вольнонаемные работники насмехались над нашей слабостью, неловкостью, изнеженностью и не упускали возможности поддеть, уколоть, обидеть, а то и просто побить. По поводу и без оного. Мик так все время брезгливо сплевывал, глядя на меня, а когда я к нему обращалась, делал вид, что не слышал.

Писателей на руднике лупцевали, сковывали цепями, особо строптивых привязывали к позорному столбу, да и кормили гораздо хуже, чем остальных. И все равно вольнонаемные шахтеры нам завидовали и мстили. За то, что мы месяцами, а то и годами купались в роскоши, пока они вкалывали, как рабы. И за то, что у нас был пускай и мизерный, но все-таки шанс вернуться назад. И одно это было причиной для лютой ненависти.

Завязать некое подобие дружбы с другими писателями, что жили со мной в одном бараке, я не смогла. Они молчали, игнорировали меня, не желая вступать в диалог. Зато поварихи со мной не гнушались якшаться.

За два куска мыла и тряпку-мочалку я отдала одной из них золотые колоски-каффы. За пару носков, чтобы не сдирать пятки в кровь в неудобных ботинках, и шерстяную кофту – часы с бриллиантами. По ночам я все время мерзла. Тонкое покрывало меня не спасало. То ли было и впрямь прохладно, то ли я просто нуждалась в защите. О том, что ждет меня дальше, старалась не думать, но золотую цепочку с кулоном берегла на черный день. Он был не за горами.