– Заткнитесь! – рявкнул господин Штейн. – Ничего не видно.

И в этот момент я заметила, что пузырек стал наполняться розовой жидкостью.

«Не-э-эт!» – мысленно закричала, захлебываясь слезами.

Выходит, все это время… Господи, нет, нет, пожалуйста, такого не должно, не может быть! Это сон, дурной сон, и сейчас я проснусь. Томми будет жив. Мой милый, хороший, добрый Томми будет жив, а эфириус не превратится в мертвечину! Пожалуйста, пожалуйста! Так нельзя!

– Кажись, что-то есть, – отозвался господин Штейн и, прищурившись, посмотрел на пузырек. – Да, наполняется… Хоть какой-то прок от этой кучи мусора. Видели бы вы, как он сидел в той комнате. Заикался, все забывал, а потом вообще начал с бумажки читать! Вот придурок! А я-то еще волновался, что ему удастся освободиться… Мы там все еле сдерживались, чтобы не расхохотаться. А он еще и умолял дать ему второй шанс. Штольцберг, разумеется, понимающе кивал, хотя сам с трудом мог подавить улыбку и, как и мы все, думал: «Поскорей бы он сдох».

От его слов и розоватого облачка, слетавшего с закоченевших приоткрытых губ друга, моего единственного луча солнца в этом беспросветном, жестоком мире, становилось еще хуже.

Господи, как цинично! Извращенное зверство, на которое способен только человек! Неужели все прототипы, что я создавала, все картины, которыми восторгалась, и все наряды, которые материализовала для Элли, стоили жизни других людей?!

Но зачем? Господи, зачем? Это слишком жестоко, бездушно! Так нельзя, просто нельзя поступать!

Однако пузырек неумолимо наполнялся, и я смотрела на него расфокусированным, мутным от слез взглядом.

– Есть! – Резкий, раскатистый голос господина Штейна вывел меня из состояния шока. – Что-то осталось. Поделим потом. Закапывайте!

Немигающим, мутным взглядом, поскуливая и вырывая волосы, словно душевнобольная, я смотрела, как охрана безжалостно сбросила в вырытую яму тело моего Томми и стала его закапывать.

На это было невыносимо глядеть, и я развеяла фантазию. А потом свернулась калачиком и заорала, как раненый зверь. Но моих воплей никто не услышал – звукоизоляция все еще действовала.

Шатаясь как пьяная, я вышла на свежий воздух. Вдохнула его, но ничего не почувствовала и, пошатываясь, побрела к бараку. Рухнула на свою койку словно мертвая. Меня всю трясло. Так и пролежала до утра. Перепуганная, сломленная и потерявшая веру в людей. Звери, кругом были одни звери, которые пожирали людей. Светлых, чистых, не таких, как они. А я… я могла бы не участвовать в такой дикости. Пускай даже косвенно.

Соучастница… Я была соучастницей гибели десятков, сотен, а может, и тысяч писателей. Как и все работники Пантеона. А все из-за какого-то эфириуса! Разве стоит он гибели стольких людей!