Весь Дамивон до сих пор перешёптывался по углам о том, как месяц спустя после отъезда дамы Хэ из дворца одна не в меру усердная глуповатая служанка громко поинтересовалась у дверей её прежних покоев, не пора ли убрать оттуда засохшие букеты хризантем и привести комнаты в порядок для новой наложницы, которая рано или поздно появится у Его Величества.

А Его Величество в этот самый момент возник в коридоре в сопровождении свиты. Поравнявшись со служанками, прилипшими к стене в поклонах, он замедлил шаг и бросил, не поворачивая головы:

– Высечь!

Чжи Мон, шедший за ним по правую руку, дал знак побледневшей придворной даме привести приказ в исполнение. Немедленно.

Выйдя на террасу, Кванджон, всё так же глядя прямо перед собой, процедил сквозь зубы:

– Не сметь заходить в эти покои! Не сметь что-либо трогать там и выносить оттуда! Не сметь даже прикасаться к двери! Ясно?

– Да, Ваше Величество! – поклонился Чжи Мон.

Только он знал, что, запретив кому бы то ни было входить в прежние комнаты Хэ Су, сам император проводил возле них едва ли не каждую ночь. Он подолгу стоял в коридоре и смотрел на закрытую дверь, время от времени касался бронзового кольца дверной ручки, но тут же одёргивал пальцы, словно металл был раскалён.

Астроном помнил, что в последний раз Кванджон был в этих покоях в день, когда госпожа покинула дворец. Чжи Мон не хотел видеть, не хотел быть этому свидетелем, но поневоле знал, что Кванджон рыдал там, комкая в руках императорское свадебное одеяние Хэ Су, которое она надела лишь единожды – в день его свадьбы с Ён Хвой. Просто надела, посмотрела на себя в зеркало, сняла – и больше не притронулась, словно ткань церемониального ханбока была пропитана ядом. Но на одежде остался её запах, от которого императора душили горькие слёзы.

Выйдя оттуда, Кванджон вернулся в тронный зал, где чуть позже Чжи Мон и сообщил ему об отъезде госпожи Хэ, а потом пытался привести его в чувство, когда тот потерял сознание на троне…

Шли месяцы. Император под страхом самого сурового наказания заставил всех позабыть даже имя дамы Хэ. Но не сумел забыть его сам.

Хэ Су никак не могла отболеть в нём. Потому что Кванджон не желал расстаться с этой болью и отпустить её. Когда он думал, что его никто не видит и не слышит, с его уст то и дело срывалось её имя, перемежаясь с тоскливыми вздохами.

Чжи Мон слышал эти вздохи, ощущал, как невыносимо тяжело было на душе у императора – и продолжал молчать.

Ему нечего было сказать и нечем утешить: Кванджону не нужно было утешение, ему нужна была Хэ Су. Только она могла озарить своим мягким светом его сумрачную душу и заполнить пустоту. Только она могла заставить его улыбаться. Только при ней он нормально ел и спокойно спал. Но теперь её не было рядом.