Едва прочитав письма Хэ Су, Кванджон ринулся в конюшню, запретив астроному его сопровождать. И не надо было числиться в передовых проводниках, чтобы догадаться, куда направляется император. Главное, думал звездочёт, искромсав ногти и приступив к костяшкам пальцев, – чтобы тот вообще вернулся.

Ожидание превратилось для Чжи Мона в истинную пытку. И вот что странно: он не мог дотянуться до Кванджона, чтобы увидеть, что там с ним происходит. Старался сосредоточиться, напрягал все свои силы – без толку. Уже не впервые на пике эмоций его сверхъестественное для обычного человека внутреннее зрение меркло, заставляя ощущать себя противно беспомощным и в то же время удивительно свободным.

Если Чжи Мон оставался спокойным, а вернее сказать, равнодушным, его хвалёное всесилие работало на полных оборотах, без осечек. Взять хотя бы тот случай с поимкой сбежавшей невесты – госпожи Хэ, когда он был вынужден мысленно убеждать Ван Со отступиться и не препятствовать её возвращению во дворец. Тогда всё получилось. А почему? А потому, что ему, астроному, было всё равно, чего тут кривляться.

Тогда, но не теперь.

Эта треклятая варварская эпоха, эти принцы, каждый из которых влез в его душу и пустил в ней корни, постепенно и как-то очень незаметно лишили его мало-мальски надёжных барьеров. А что до Ван Со – тот вообще превратился для Чжи Мона в ежедневный вызов и подвиг, к которому астронома никто не готовил, да и сам он, честно говоря, к героизму никогда не стремился.

Ван Со заставил его чувствовать. Радоваться, сопереживать, страдать, злорадствовать – что было для любого проводника непростительно и чревато. И Чжи Мон держался из последних сил, запас которых стремительно таял.

Однако самым непривычным чувством, которое Чжи Мона вынудил испытать Ван Со, оказался страх. Четвёртый принц научил его бояться. Не за себя – за других. И это чувство, что прорастало в душе астронома алыми стеблями, пугало его больше всего. Потому что, помимо прочих пакостей, оно притупляло разум и отнимало способность конструктивно мыслить и оперативно действовать.

Как сейчас, например.

Чжи Мон полагал, что за годы своей службы в Корё он навидался и натерпелся всякого, однако настолько страшно ему не было ещё ни разу. Даже когда он стоял у постели Ван Со, выпившего отравленный чай, или изводился, зная, как зверски четвёртого принца пытают в плену, он не ощущал себя настолько беспомощным и где-то глубоко внутри знал: всё обойдётся, всё будет хорошо, потому что Ван Со сумеет это выдержать.

Но теперь у Чжи Мона не было никакой уверенности, и он беспокойно топтался у дворцовых ворот, вглядываясь вдаль и пряча истерзанные руки от удивлённых стражников.