— Всё равно.

Мама вздыхает. Снова начинает гладить мои волосы. Перебирает отдельные пряди пальцами, путается в них. Я едва сдерживаюсь, чтобы не поморщиться, когда она задевает какой-то натянутый волосок.

— Что ты вообще здесь делаешь? — спрашивает мама. — Здесь — это в моей жизни, — поясняет она сразу же. — Когда уходил в прошлый раз, обещал больше никогда не возвращаться.

— Я был глуп.

— Это не тебе тогда было двадцать лет.

— Ты права, — соглашается Эдзе. Я легко представляю, как он кивает головой. — И всё же из нас двоих именно у меня всегда были проблемы с сознательностью.

Ладонь начинает скользить медленнее, останавливается на ухе. Мама о чём-то задумывается.

— Надо же было завести интрижку с собственным преподавателем! — говорит она, грустно хмыкая. — Мечтательная дура.

— Тебе в защиту напомню, что я был тем ещё красавцем, и ты была не первая в университете, кто на это повелась.

— Ещё хоть слово, и я…

— Не первая, но единственная. Я может и веду себя распутно, но никогда не был шлюхой.

Этот разговор переходит любые границы, в которых я могла бы терпеть своё в нём участие. Желание раствориться в матрасе превосходит любое другое, даже жажду, из-за которой язык липнет к нёбу.

— Она очень похожа на Дмитрия, — Эдзе где-то совсем близко. — В отличие от Артура. Парнишка — твоя копия.

— Да уж, Слава Богу, что от отца ему ничего не досталось.

— Ну, не скажи! Эта идеальная линия челюсти прямо-таки пышет аристократизмом!

— Ты ничуть не изменился. Даже после Доурины, Лукаса, Шиго и остальных своих детей. Почему так? Почему, Иезекииль?

— Первый детёныш, которого я полюбил как своего, превратился в монстра по моей вине. Я боялся, что всё повторится, если я снова привяжусь к кому-то.

— Не мели ерунды, — прыскает мама. — Тоже мне, великий страдалец.

Мамины слова повисают в тягостном молчании. Я страх как хочу открыть глаза и взглянуть на эмоции, которыми поглощены лица ведущих диалог, но сдерживаюсь.

— Мне кажется, ты за себя боишься, а не за других, — наконец произносит мама. — Боишься стать хорошим, потому что они погибают чаще плохих.