Сейчас рык мужчины мне слышен громче, чем голос подруги.

— Никак нет. Я только…

— Сегодня после занятий остаёшься на дежурство в кухне.

Плечи Гриба понуро опускаются раньше, чем он сам.

— Окей, я не хотела, — шепчет она мне на ухо. — Но этот мужик — монстр. В его воспоминаниях такие картины, что, видя их каждый день, я бы уже давно руки на себя наложила.

Я понимающе киваю. Кадры в моей голове не так страшны, но пугает и не это, а сам факт их наличия: проживать две противоположные жизни одновременно силы хватит не у каждого.

И остаётся лишь надеяться, что я в их числе.

— Видела Бена, — говорю я, пока мы идём к ждущим защитникам. — Он высокий красавчик-хранитель. И, кажется, Аполлинарии во мне он нравится…

Я кривлю губы. Нина издаёт глухой смешок.

— Что за странный мир! — бросает она.

Я останавливаюсь у нужной парты, а она идёт к учительскому столу. Быстро оглядывает всех присутствующих и начинает лекцию. Я слушаю Нину вполуха; удивительно, как она так быстро и так хорошо справилась с необходимостью толкать умную речь перед двумя десятками ребят?

Похоже, инструктор этот, потомком которого она является, очень умный парень, хоть и злющий, с Нининых же слов, как чёрт…

…В голове калейдоскопом возникают воспоминания, сменяя друг друга в хаотичной последовательности. Инструктор и правда тот ещё тип: всё время чем-то недоволен, орёт без причины, вместо того, чтобы запомнить ребят хотя бы по фамилиям, даёт им прозвища. Но почему-то Аполлинария не испытывает к нему ненависти. Наоборот: уважение — вот, что наполняет её, когда она смотрит на мужчину со смуглым лицом и белыми, словно мел, волосами.

Аполлинария знает, что иногда инструктор ведёт себя неправильно, но не может винить его: весы, где на одной чаше мораль, а на другой бесценные уроки, которые он даёт, говорят сами за себя в пользу перевеса второго.

Проходит, наверное, четверть часа, прежде чем Нина замолкает и даёт задание опробовать на практике всё, о чём она только что говорила. Пока смотрю на неё, отмечаю: если концентрировать внимание только на инструкторе, то он начинает приобретать более чёткую форму и как бы выходит на первый план, затмевая собой Нину; а если глядеть на девушку, то мужчина исчезает окончательно.

Когда остальные защитники расходятся, я иду к Нине. Она внимательно разглядывает бумаги, лежащие на столе.

— Как ты всё это запомнила? — спрашиваю я.

— Я? — Нинины брови ползут вверх. — Что ты, я перестала соображать ещё на первом предложении. Это Никита. Знаешь, было такое ощущение, словно я рассказывала выученный когда-то давно стих по памяти. Как на рефлексе.