— Как и у нас, — напоминает Нина.

— Да, но у нас я подходил, и все такие: «О, Бен, братан, здорова! Чего тебе? Новые шмотки? Пожалуйста! Может, хочешь заценить крутой пояс, который придумали хранители? Да что там заценить, бери два!».

— А сейчас тебе не дали? — предполагаю я.

— А сейчас тебе не дали, — передразнивает он писклявым голосом. — Мне не то, чтобы не дали, меня развернули, как школьника перед баром, и сказали, что на получение одежды и прочей ерунды нужна расписка куратора или инструктора!

— Так чего не вернулся? Я бы начирикала что-нибудь, — говорит Нина, разворачиваясь. — Вроде того, что нужна одежда для задания, или кто-то из новичков обмочился, когда увидел оружие… Кстати, по воспоминаниям Никиты говорю — такое было.

Бен проходит и кидает вещи на пустующую кровать напротив той, на которой сижу я. Жилых комнат в штабе очень мало, и все они принадлежат тем, кто, независимо от звания, ранга, возраста, пола и любого другого критерия, по каким-либо причинам не имеет своего дома или не может временно там проживать.

Странно, что двадцатитрёхлетний Алексей, молодой, красивый, умный и явно очень добрый и любящий, относится к этому числу людей.

А что до Бена, так он, явно удивлённый логичностью Нининого предложения и собственной тупостью, лишь разводит руками и предпочитает ничего на это не отвечать.

— В общем, я это стащил. Правда, в коридоре столкнулся с поварихой и чуть сам себя не выдал. — Бен замолкает, чтобы стукнуть себя по лбу. — Размазня этот Алексей! — Он скользит рукой к шее, затем к груди. — Меня чуть не стошнило, пока я лихорадочно пытался придумать себе оправдание.

— Это называется совестью, — говорю я.

— Как бы не называлось, это жалко и отвратительно.

Бен шумно сглатывает, трёт глаза. Выглядит так по-детски расстроенным.

Я концентрируюсь на Алексее. Он старше Бена, и хотя их разница в возрасте не такая уж и большая, даже взгляд его зелёных глаз пронизан более глубокой моралью. Этот человек не столько считает года, сколько на самом деле мудр по жизни.

— Так, малышня, отставить разговоры, давайте собираться, — выдыхает Нина. Она глядит на пиджак, брошенный на железную спинку кровати, и недовольно морщится. Когда Нина поднимает взгляд на меня, я делаю попытку подбадривающе ей улыбнуться. И тогда она говорит: — В гостях, конечно, хорошо, но дома всё-таки лучше.

* * *

— Никого нет, — сообщает Нина, возвращаясь.

На поясе Никиты, спрятанном за длинным брезентовым пальто, висит пара трезубцев, и я замечаю, что Нина часто касается перемотанных красной кожей рукоятей кончиками пальцев. Не знаю, зачем; может проверяет, на месте ли оружие, а может прикидывает, как таким пользоваться.