А если мертвый… то что с ним случится?

Брунгильда вздохнула и потянулась к забралу. Хотя бы глянет, как они выглядят-то, чудовища или не особо? Она тронула доспех, удивившись тому, что тот теплый, словно кожа. И сила, там, под ним, она билась вместо сердца.

А вот поднять забрало не вышло. Руку перехватили.

— Живой, — Брунгильда обрадовалась, хотя конечно нашла чему. Может, он свихнулся. Мысль была на диво несвоевременной. Более того, запоздала она изрядно. И оставалось, что секиру стиснуть. — То есть… извини.

На нее смотрели.

И под забралом клубилась тьма. Интересно, если все-таки поднять… лицо у него есть? Или тьма лишь? Или, может, лицо это столь ужасно, что и глядеть не стоит?

Легионер хмыкнул, весьма отчетливо. И руку отпустил.

А потом взял и сам забрало поднял.

Надо же…

А лицо… лицо есть. Обыкновенное такое лицо. Мужское. Черты грубые и… сколько ему? Было. Сколько было, когда он умер? Тридцать? Сорок? Волос темный с нитями седины. И на щеке тонкий шрам. А еще один пересекает переносицу, поднимаясь ко лбу, чтобы исчезнуть в волосах.

Кожа загорелая, но сам бледен.

— Спасибо, — сказала Брунгильда. И руку подала. А её приняли.

— Пожалуйста, — голос у Легионера оказался скрипучим.

— Ты… говоришь?

— Похоже на то, — он повернул голову влево. Вправо. — Чувствую себя… странно.

— Вы не разговариваете. А сейчас…

Он прижал палец к губам и закрыл глаза. Потом положил ладонь на грудь и нахмурился. Брунгильда же подумала, что без шлема он изрядно утратил таинственности. И вовсе не особо-то пугает. Обычный мужик в темном доспехе.

— Сердце. бьется, — это было сказано с удивлением. — Горло…

— Бьется?

— Болит.