– Кажется, я попался! – весело заявил Ивейн, оборачиваясь к остальным.

Он улыбался так светло, что Амелии на миг показалась, что где-то над стеклянным потолком оранжереи из-за низких туч выглянуло солнце.

– Неплохо, сестра, – сказала Кармиль ей на ухо, пока Ивейн завязывал шарф и проверял, достаточно ли плотно он сидит.

Изалотта устроилась на скамейке рядом с леди Бронкль – принцесса великодушно позволила фрейлине выйти из игры.

– Противник должен быть достойным, – ответила Амелия серьезно. – Дурить голову Изалотте вы могли до самого обеда.

– А теперь пора дурить голову Ивейну, – усмехнулась Кармиль. – Именно то, ради чего мы все это затеяли.

Ивейн с повязкой на глазах не потерял ни своей уверенности, ни светлой улыбки. Он был увлечен, осторожен и чуток, как собака, занятая охотой на крыс в высокой траве. Прядь темных волос падала ему на щеку, отчего юноша иногда встряхивал головой – рук к лицу он не подносил, видимо, боясь быть обвиненным в жульничестве.

Девушки притихли, все, даже Кармиль.

Будь их побольше, подумала Амелия, будь здесь все ее фрейлины, игра, пожалуй, стала бы интереснее. Сад наполнился бы хихиканьем и хлопаньем в ладоши, мельтешением шелестящих юбок и стуком каблучков по камням. Но их было четверо – против Ивейна Вортигерна, такого уверенного и такого…

Ловкого.

Он шагнул в сторону и едва не упал, поскользнувшись на мокром камне рядом с фонтаном. Но удержал равновесие, и застыл, раскинув руки в сторону.

Солнечная улыбка не погасла.

– Леди? – сказал Ивейн. – Где же вы?

Кармиль усмехнулась – Амелия почти почувствовала эту торжествующую усмешку – и отошла в сторону, потянув сестру за собой, а другую руку протягивая Луизе Эстелле. Летиция присоединилась – без улыбки, с таким лицом, словно делала им всем одолжение, участвуя в этом ребячестве.

Кармиль запела.

Это была детская песенка о маленьком мышонке, который жил во дворце, под полом в покоях самой королевы, спал в ее потерянной туфельке, а вместо шпаги, положенной рыцарю, носил иглу, которой королеве штопали перчатки и чулки.

Песенка была простой – даже Летиция, которая, кажется, не знала ее, с третьего раза затянула припев. Даже Джейна, сидевшая на скамейке, стала подпевать и хлопать в ладоши – и, наконец, начала походить на себя прежнюю.

Кошка герцога, брата королевы, охотилась на мышонка, но тот ловко уходил из ее когтей – и торжественно рассказывал об этом госпоже, когда они пили чай: она из фарфоровой чашки, он – из фарфорового наперстка.

Ивейн втянулся в игру и тоже запел, забрал себе кошачьи слова – конечно, он же и был котом сейчас, а все остальные превратились в дерзких, наглых в своей безнаказанности мышат.