Было в нем что-то такое, что звало за собой.

Амелии казалось, она смотрит на солнечные лучи, пробивающиеся сквозь туман в рыже-золотой осенней роще.

Или на свое отражение в холодной воде, искаженное ветром.

Странное знание, поселившееся в Амелии в тот вечер, когда она заблудилась в парке, снова проснулось. Не бойся, говорило оно, смелее. Он равен тебе, а ты – ему, он не посмеет причинить тебе вред.

Амелия потянула шарф на себя, не позволяя принцу его забрать.

– Вообще-то, ваше высочество, – сказала она – без той звонкой дерзости, к которой была склонна Кармиль, но почти с вызовом. – По правилам должен водить он.

И указала рукой на человека с желто-оранжевыми глазами.

Антуан Фердинанд Флавий с удивленным лицом выпрямился, а потом рассмеялся.

Так, словно лет ему было не больше, чем самой Амелии.

***

День прошел странно и весело. За игрой в слепого кота, к которой венценосный дядюшка Амелии присоединился так легко и так уверенно, что не оставил ни леди Мэйв, ни лорду Вортигерну ни единого шанса на сопротивление, последовало чаепитие в просторной гостиной. Она была по-мужски темной и строгой, с балками из темного дерева, пересекающими бежевый потолок, с оленьими головами над резным камином, с тяжелыми стульями и большим окном, выходящим в зимний сад.

Беседа текла спокойно, его высочество был вежлив и доброжелателен, он улыбался искренне и задорно. Он интересовался Амелией и Кармиль: как они устроились в Альбе, как жилось им в Эривэ, помнят ли они Арли и Бриатику. Что они ели на завтрак, нравится ли им столица, хорошо ли они провели праздники. Умеет ли Кармиль ездить верхом. Любит ли Амелия танцы. Что они изучают под пристальным и строгим взором леди Джейны Бронкль.

Джейна сидела тихо. Наблюдательная Кармиль шепнула Амелии на ухо, что у их гувернантки то краснели кончики ушей, то, наоборот, – она становилась бледной, как полотно. Ей позволили присутствовать на чаепитии: оказалось, и лорд дель Эйве, и сам принц знали старших Бронклей. Леди Мэйв, конечно, чуть скривилась, а леди Катарина сделала вид, что Джейны в комнате нет.

Амелия знала, что мать все еще злилась, и даже слова лорда Дамиана не смогли погасить эту злость. А Джейна стала мишенью.

Впрочем, к Антуану Фредерику Флавию леди Катарина тоже была холодна.

Амелия чувствовала что-то такое между ними – колкое, злое, отдающее стужей. От этого становилось неуютно и стыдно, словно испытывая к дядюшке благодарность и симпатию, Амелия предавала мать. Но разве мать не предала ее раньше? Разве не запретила выходить из комнаты под предлогом болезни? Разве не грозилась выгнать леди Бронкль – ту самую леди Бронкль, которая читала Амелии вслух глупую книгу о коварном волшебнике, так похожем на другого волшебника, настоящего, сидящего с Амелией в одной комнате? Разве сама Амелия не злилась на мать и не плакала несколько дней назад? Разве слова лорда Дамиана, сказанные ночью где-то между стенами чужого дома, не поселили в сердце Амелии неуютное, щекочущее сомнение?