Небрежный набросок пером – там, где обрывались строки, написанные летящим, острым почерком, – попался мне на глаза прежде, чем я успела тактично отвернуться, потому что не собиралась лезть в дела Кондора, даже если бы подозревала, что они непосредственно касаются меня.

Но рисунок я не могла не заметить и точно так же не могла не узнать в переплетении чернильных линий лицо, которое не так давно увидела в зеркале. И которые точно видела до того, сейчас я поняла, где именно.

Сходство не было абсолютным, конечно, но испуганный взгляд разноцветных глаз поймал меня в ловушку.

Кондор сжал мою руку, и только тогда я поняла, что засмотрелась и отпустила его запястье.

– Мари?

– Кто это? – спросила я, кивнув на рисунок.

Кондор, кажется, смутился, словно я застукала его за чем-то не слишком пристойным.

– Это? Это – леди Амелия. Чуть взрослее, чем на том портрете, который видела ты, – сказал он со вздохом и иронично добавил: – Мне испугаться, что ты начала меня ревновать? Это зря, милая.

Я решила пропустить эту шпильку.

– Нет, – я помотала головой. – Просто… Дело в том, что я ее видела. За этим я и пришла, Кондор, – я посмотрела ему в глаза, наблюдая, как лицо волшебника становится все более серьезным – и все более усталым. – Рассказать тебе, что случилось, потому что я ничего не понимаю и мне никто не торопится что-то объяснять.

ИНТЕРЛЮДИЯ: Чужое имя

ИНТЕРЛЮДИЯ: Чужое имя

Новое имя ощущалось чужим.

Бриджет казалось, что его набросили на ее сущность так же, как на ее тело каждое утро надевали очередное неудобное, жмущее в груди или под мышками платье. Но другого имени у нее не было – и она учила себя откликаться.

Дни тянулись медленно и мало отличались друг от друга. Тусклый зимний свет еле пробивался сквозь плотные шторы, а потом сгущались сумерки, слуги зажигали свечи, лампы и фонари. От запаха воска и гари у Бриджет часто болела голова.

Или это было от недостатка воздуха и движения.

Или от чего-то еще.