Демоны не крадут чужие тела.

Демоны, они иные, совершенно иные, чужеродные, противные самой сути мира. И все-таки…

– Та женщина была рядом. Она держала мою мать за руку, уговаривала потерпеть, обещала, что помощь придет, что все образуется, что его накажут… непременно накажут…

– Не вышло?

– Нет, – Ниар покачал головой. – Она показалась мне огромной. Тогда я, как ни странно, осознавал, насколько слаб и зависим. Ей бы убить меня. Это ведь просто. Стоило бы зажать рот и нос. Или утопить. Или… способов множество.

Но она не смогла, ведь дитя, верно, вовсе не выглядело отродьем тьмы. Младенцы, конечно, пугают, но не настолько, чтобы от них избавляться.

– Моя мать – единственная, кто мог бы свидетельствовать против этого ублюдка, – умерла. Я… кто бы принял свидетельство младенца? А он заявил, будто не было насилия, будто была любовь. И потребовал вернуть сына. Память о возлюбленной… И тогда та женщина солгала, что ребенок тоже умер.

– А ты…

– Она отдала меня бабушке. Не твоей. Твоя чудо, и если бы я мог любить, я бы искренне ее любил, – Ниар провел по лицу кончиками пальцев. – Меня увезли. Обо мне заботились, ибо благородное семейство не может позволить себе подлости, пусть и в отношении того, кто самим фактом своего существования оскорбляет это семейство. Каждое мгновение своей жизни я ощущал, насколько лишний там. Было время, когда я старался, скажем так, соответствовать. Не получалось. И теперь я понимаю, что не получилось бы, что бы я ни делал.

И демоны бывают молодыми. Глупыми. Они совершают ошибки. Например, верят людям.

– Мне исполнилось пятнадцать, когда мне позволили жить одному. Как позволили… мне купили дом и определили содержание, достаточное, чтобы я не испытывал нужды. Мне сказали, что от меня ждут лишь поведения, которое не оскорбило бы память о моей матери. Мне многое о ней рассказывали, но и помнил я не меньше, – его палец уперся в висок. – Память – еще то проклятие. От нее не избавиться, не отвернуться. Она есть и с тобой, каждую минуту, каждый вдох… они говорили о любви, а я помнил лишь ее ненависть и то острое желание, чтобы я сдох, чтобы дал ей свободу.

– Мне жаль. Наверное.

Я плохо умею сочувствовать, а еще хуже – выражать сочувствие. И руки Эля на моих плечах ощущаются тяжестью мира, того, чужого, который, верно, не примет нас, как не примет и наших детей. Те ведь тоже будут далеко не чистой крови. И дети их детей.

Ниар кивнул:

– Он нашел меня. Я думаю, он не поверил той женщине. Я знаю, что он наказал ее.

– Как?

– Она ведь умерла. И никто точно не знает как, – его взгляд был прямым. – Ты ведь даже не пыталась выяснить.