А он говорил чисто. Разве что чересчур аккуратно, четко проговаривая каждый звук, и эта вот излишняя аккуратность царапает слух.

И внешне…

По Мариссе было заметно, что она не человек. И по тому, по которому скучали крысы, тоже. А отец… он остался собой? Или… Нет, конечно. Это как игра в прятки, найди тень, сокрытую в тенях. Или тварь, что подобрала человеческое тело.

Не потому ли он так тянул время? Приспосабливался. Учился двигаться. Говорить. Одеваться.

– Узел крупноват, – не удержалась я, указав на шейный платок. – И пуговицы не все застегнул.

– Мелочь, – он оскалился, и зубы его были плоски и ровны, как у человека, но меня все равно передернуло. – Привыкну.

И я не усомнилась, что и вправду привыкнет.

Он стоял и смотрел. Примерялся.

И я понимала, что если у него возникнет желание свернуть мне шею, он его воплотит. А я… я ничего не смогу сделать. Разве что умереть красиво и в бою. Но проблема в том, что умирать я не собиралась. И потому просто повернулась спиной.

Это стоило немалых сил. И нервов.

Но… один шаг. И еще один. Кухня. Пентаграмма кажется вплавленной в доски пола. Свечи стоят. Угли в жаровне дымятся. Рядом в чаше тускло переливается то, что благородные ученые скромно именовали «запретной субстанцией», не догадываясь, верно, что есть куда более запретные.

– Не самая аккуратная работа, – он прошел за мной, чтобы остановиться за моим плечом. Близко. Настолько близко, что теперь я ощущала едкий запах мертвечины.

Надо же.

А он знает. И пытается скрыть его за маслами, которых вылил на себя куда больше, чем следовало бы. Вот только эффект получился обратный. Будто средь розовых кустов труп разлагается.

– Я не самый лучший некромант, – отозвалась я, взяв в руки чашу. – Череп сам на место поставишь или мне?

– Я могу тебя убить.

– Можешь. Наверное. Или нет? Если бы мог, ты бы это сделал. Значит, есть что-то, о чем я не знаю. Что-то, что мешает действовать напрямую… причинять вред.

И тварь растянула губы в улыбке:

– Сообразительная.

Какая уж есть.