С другой стороны, тот факт, что он не способен свернуть мне шею из опасения, что клятва может и в не-жизни сработать, ничего не значит. Всегда найдется кто-то, готовый помочь ближнему своему в нелегком этом деле.

Были бы деньги.

Деньги у папочки были.

Я оскалилась, надеясь, что выгляжу в достаточной мере дружелюбно, и сказала:

– Давай договариваться, что ли?

Он наклонил голову чуть больше, чем наклонил бы человек, и шея его потянулась так, что меня передернуло.

– Во-первых, убить меня ты не можешь. Во-вторых, ты не в том состоянии, чтобы провести ритуал. Тебе понадобится некромант. Конечно, под твоей рукой их изрядно, но мы оба понимаем, что одно дело – пакостить по-тихому, и совсем другое – брать на себя кровь. В-третьих… хотя и этого достаточно.

Откуда во мне этакая смелость? Почти лихость, медленно, но верно переходящая в дурь?

– Я проведу ритуал.

Демон где-то там, за краем мира, завозился, и в эмоциях его мне почудилось недоверие.

– А там… там посмотрим, чья некромантия угодна миру.

Губы того, что притворялось моим отцом – вот знала я, что не нужно искать родственников, – растянулись в подобии улыбки.

– Что ж, – голос его звучал почти привычно, – действуй. И быть может, я позволю тебе остаться в живых.

Ага. Еще немного, и поверю.

А ведь мама говорила, что не стоит верить незнакомым личам.

Каждый некромант знает, что бояться надо не той тьмы, которая снаружи, но той, что внутри. Снаружи… подумаешь, ночь. И вовсе она не кромешная. Луна вот прячется меж облаками, поблескивают звездочки далекими искрами. Тени приползли к порогу, ибо подмораживает, им тоже холодно. Где-то далеко и заунывно жалуется на жизнь волколак.

Или обычный волк?

Кто их знает, главное, что жалуется душевно, с переливами.

Песнь его пробивается сквозь окно, сквозь колючие плети малины, которая притворяется неживой, сквозь стекло, затянутое изморозью. И бьет, режет по нервам, заставляя сильнее сосредоточиться на том, что я делаю.