Огонёк потянул вперёд. И вновь дёрнулся влево.

«Зовёт меня туда, к венцу этого монумента из костей», — подумала она и без колебаний вытряхнула себе в рот последние капли поганого зелья.

Пламя всё стлалось и стлалось, зовя её наверх, к Скаре.

Действие кадавриков оказалось мгновенным; мир теней словно ждал её. Быстро, как никогда до этого, множество душ прорезалось сквозь темноту. Они блуждали дырчатым туманом, заполняя всю пещеру; но не нападали на неё. Шелест зазвучал в ушах. Образы расплылись. Но Эйра отчётливо видела вытянутые молочно-белые фигуры, сквозь которые просвечивала туша Скары. И жуткие огоньки в месте глаз.

Она занесла ногу над костями — и увидела, что те шевелятся. Из-под раздавленных белых осколков полезли могильные жуки. Закопошились черви, что доселе казались костями. Морок то был или правда — не имело значения.

Шаг, ещё шаг — и костей уже не осталось под подошвами. Вся груда оказалась соткана из шевелящихся трупных насекомых. Эйра ступала по ним наверх, склоняя голову. Только таким ковром могла быть устлана дорога к Королю Разложения и Владыке Мёртвых.

Наверху гудела беспросветная тьма. Теперь это был уже не Скара — а провал в первозданный мрак, что из драконов оставлял после себя всякий в ткани бытия. Смерть подобного существа потрясала мироздание. И возвеличивала смерть.

В этом провале, как пастырь в кромешной ночи, стоял тот, кто был ей роднее живых.

Ноги вязли в кишащей массе насекомых. Но Эйра не сдавалась. Не смея поднимать взора, она упорно месила сапогами безмолвных слуг Бога Горя.

И не брезговала ими, ибо была одной из них.

Наконец она достигла верха живой груды. И припала на колени перед мраком. Она слышала гудение и потрескивание из непроглядной темноты. И, потянувшись к ней рукой, она…

…дотронулась до самой себя.

То был холодный день. Десять лет от роду. Скребущий внутри голод. По пять пальцев на руках, в отличие от многих других, у кого они обмёрзли.

Бумажка с именем сгорела, и надеяться было не на что. Жизни в мышцах осталось так мало, что чёрная воспитанница схаалитов была тонкая, как ткань её сутаны.

Холод измучил её. Колючий ветер блуждал по каменным стенам монастыря. По огромным, пустым коридорам, в которых не задерживалось ни капли тепла. Весь мир поник и съёжился от ночных заморозков.

Но у Эйры хотя бы была «сестрица»; раз не будет имени, то будет сестрица, вот как она думала. И отправилась искать свою подругу по холодным коридорам монастыря.

Та девочка была уверена, что они с Эйрой дочки одного и того же дельца. Он брал их матерей к себе вдвоём, и они понесли от него обе. И пока мать «сестрицы» была жива, она утверждала, что девочки — чёрная и белая — друг другу родня по отцу.