— Нет, милый, — прошептала Эйра. — Я не хочу тебя отравить. Я хочу… я хочу облегчить твою участь.

Он скосил глаза на угощение.

— Схаал будет суров к тебе, — дрогнувшим голосом произнесла она. — Ты ведь и сам знаешь.

— Знаю.

— Я хочу, чтобы он отнёсся к тебе иначе. Чтобы принял тебя как своего. Чтобы у тебя… у тебя… — она замялась, блуждая глазами. — Был шанс вступить в его царство, обрести покой.

У Морая закрались некоторые сомнения. Он сощурился и всмотрелся в её скрытое черепом лицо.

— И для этого я должен…?

Она подняла вертел и торжественно презентовала ему, будто кузнец — свежевыкованный меч.

— Ты должен успеть отречься от людского, — заговорила Эйра внушительно, мерцая своими тёмными глазами из костяных глазниц. — Ты должен умилостивить Схаала, иначе он может не принять тебя. И ты останешься потерян между мирами, куда даже я, быть может, не дойду за тобой. Разлучённый не только со Скарой, но и с великим круговоротом Смерти и Жизни. Прошу… — она набрала в грудь воздуха. И неожиданно её мрачное лицо озарилось многозначительной улыбкой. — Сделай это.

«Стать ближе к Схаалу можно лишь отрешившись от всего человеческого, став для людей мерзким, как мерзко для них всё сгнившее и мёртвое…»

Морай распахнул глаза и уставился на угощение, которое заманчиво блестело у него под носом. Куски были маленькие и жилистые, прямо как…

Рука человека.

Кровь застыла у него в жилах. Но тут же он усмехнулся Эйре в ответ, ошеломлённый и весьма впечатлённый.

— Ты… так значит, вот то, с чего ты начинала, — промолвил он. — Вкусила плоть своего родича.

Её долгий взгляд отвечал согласием.

Поражённый, Морай выдохнул, неловко ухмыльнулся и потёр лоб. И заметил:

— Эта рука… Полагаю, ты достала её у Силаса… однако же… она была отравлена, если что. Не думаю, что яд древолазов ещё живёт в жареной плоти, но…

Он смолк сам по себе, поняв, что Эйре безразличны его рассуждения. Она уже была здесь, перед ним, добыв ему то, что приобщало его к Схаалу — и к ней. Она ждала, что он скажет.

Морай опустил взгляд на омерзительное кушанье. Он не испытывал от этого тошноты. Мало ли было людей, что в безумии или голоде бросались жрать друг друга. Церковь жестоко карала подобное, ибо Аан запрещал даже помыслить о том, чтобы отведать человеческого мяса. А особенно — родного брата.

Но не таков был маргот, чтобы его это смущало. Всю жизнь он ломал законы, мирские или церковные, здравого смысла или даже собственного тела. Изучив глазами яство из вранговой плоти, он вновь взглянул на Эйру.