«Я тоже хочу лишь одного: подвести черту».

Морай перестал оглядываться и вновь повернулся к Каскару. Тот продолжил свою речь.

— Ты… сдался, — произнёс марпринц. И улыбнулся. — Мы дошли до Покоя, не встретив сопротивления от твоей организованной армии. Я отплачу тебе милостью за милость. Я хотел повесить тебя, как последнего бандита; но теперь, в согласии с мнением семьи, сестры и зятя, я дарую тебе смерть, достойную доа.

Хриплый рык, перетекая в стрёкот, разлетелся над площадью. Морай восхищённо захлопал глазами.

— О, спасибо, дорогой кузен! — с искренней признательностью молвил он.

— Не благодари, — поморщился Каскар. — Наали и я много лет мечтали об этом дне. Я — с того дня, когда ты вероломно убил моего отца. Он — с тех пор, как здесь, на этой площади, ты зарубил Хкаурата.

Он перевёл дух. И довершил:

— Ты погубил дракона; будет честно, что дракон погубит тебя. Ступай, Безакколадный.

Морай бодро кивнул. И медленно зашагал вперёд. Туда, где змеился, поводя длинной шеей, терпеливый Наали.

Приговорённый посмотрел на Ланиту — и та ответила ему рассеянным, тяжёлым взглядом.

На Вранга — и увидел тёмную, таящую зло тень на его лице, что мешалась с болью.

На Иерарха Сафара — и сощурился от белизны его одежд и белизны его гордости, коя не позволяла ему даже взглянуть на преступника.

Морай двинулся дальше, и командиры плевали ему вслед. Тень Наали приближалась. Но, когда между ними осталось не более десяти шагов, на площадь обрушился оглушительный рёв.

Толпа бесновалась. В гвардию летели камни и тухлые овощи, на улицах поднимались чёрно-рыжие знамёна. И, изумляя Морая с каждой секундой всё сильнее, загремело одно-единственное слово:

— Мор! Мор! Мор!

Оно неслось с окраин и ударялось о щиты рыцарей. Те поднимали коней на дыбы, орудовали пиками и мечами, но презренные жители Брезы не останавливались.

— Мор! Мор! Мор! — грохотали тысячи голосов, как один. Штормовыми валами крики накатывали на вооружённый эскорт, эхом гремели по улицам, сотрясали брусчатку.

На последнем отрезке пути в драконью пасть маргота сопровождал Миссар. Он шёл рядом, как надзиратель, и потому теперь он стал его невольным последним собеседником.

— Позорные люди, — скривился доахар. — Ублюдки на стороне ублюдка.

«В ваших глазах — да», — не мог не согласиться Морай. — «Но я-то знаю, что им не за что меня любить. И всё равно они здесь».