– Доброго дня, Ваше Величество, – повторила я то, что сказала, войдя в кабинет.

Король коротко вздохнул и вернул бумагу на стол, после взял в руку перо и что-то написал в верхнем левом углу. Я смотрела на его склоненную голову и умирала от желания схватить папку, лежавшую рядом с монархом, и ударить его. Поддавшись этому безумному порыву, я даже потянулась и скользнула пальцами по папке, но быстро опомнилась и отдернула руку. А в следующее мгновение услышала едва различимое хмыканье – мой маневр не остался незамеченным и, кажется, был понят верно.

– Государь, – позвала я, впрочем, безрезультатно.

Уже не зная, что еще сделать, но не вызвать гнев, я отошла от стола, приложила ладонь к сердцу и запела:

Овеянный славой, богами хранимый

От южных пределов до северных врат,

Ты сердцем воспетый и вечно любимый,

Сияй же вовеки, родной Камерат.

Заслышав первые слова нашего гимна, король повернул голову в мою сторону и воззрился изумленным взглядом. Впрочем, к концу первого куплета он уже откинулся на спинку кресла, отложил перо и смотрел на меня с искренним интересом.

Король наш великий – отец и защитник,

Ведешь нас на битву иль к славе твоей…

– Довольно! – воскликнул государь, оборвав меня на полуслове. – Шанриз, у вас совершенно нет голоса. Вы поете ужасно.

– Но рвение и душевный порыв должны были искупить этот недостаток, – возразила я.

– И знание гимна похвально, – согласился Его Величество, правда, тут же и добавил: – Но всё это не уменьшает моих страданий.

– Зато искупают мои, – ответила я, глядя на него открытым взором.

– Так это месть? – изломил бровь монарх. – Она удалась, и что дальше?