— Она написала письмо сразу, как Алана уехала, — утирая слезы платком, ответила старушка. — Хотела, чтобы Алана не бросалась к ней на помощь, если что произойдет. Его Хила отослала уже после смерти моей Вилы…

Алана провела ладонями по лицу, будто смывая с него невидимую пелену.

— А Ева?

— Ева в порядке, — неожиданно сквозь слезы улыбнулась старушка. — Эта черная гадина ее повелела повесить вместе с матерью, но один из черных воинов пожалел и спас, тайком вывел. Той сволочи она и не нужна была, ей плевать. Ева сейчас живет у учительницы, на всякий случай, чтобы если о ней вспомнят… Мало ли что. Ее теперь зовут Вея, я ее постоянно навещаю, она совсем как Алана, отвернешься — а она сразу за книжки.

— Я так рада, — прошептала Алана.

А сама смаргивала слезы — всегда так делала, когда не хотела, чтобы кто-то заметил, что она плачет. Трогательный, наивный жест сильной девочки.

— Ты Алане скажи, что ее мать умерла, но мы ее похоронили. Не нужно ей знать, что Вилу теперь считают предательницей, — попросила старушка. — И что никто не хотел ее оплакивать.

— Все поверили? — глухо спросила Алана.

— Да. Деточка, ты так расстроилась, — запричитала старушка. — Извини. Не говори Алане этого, пожалуйста. Скажи про Еву. И про то, что мама теперь лежит рядом с папой, а я навещаю их могилку.

— Я скажу, — согласилась Алана. — Простите. Алана столько рассказывала о вас…

Даор видел, что девочка на грани рыданий, чувствовал, как горе опаляет ее душу невыносимым жаром сожаления и вины. Он рад был только, что Миле не известно, как Юория пыталась добиться у Вилы сведений об Алане — и что для этого делала.

Алана так крепко сжала прижатые к груди кулачки, что ногти, наверно, впечатались в кожу. Все ее тело била дрожь. Старушка посмотрела на нее внимательно, куда внимательнее, чем раньше, Алана вскинула голову, встречая этот затуманенный взгляд своими полными слез глазами…

— Сиииваш, — тихо произнес Даор, и старушка откинулась назад в кресле, засыпая. Рука ее, держащая платок, упала на подлокотник, и кусочек ткани выскользнул из пальцев и спланировал прямо в таз с плавающими по поверхности воды красными ягодами.

Алана вскочила, спотыкаясь, и бросилась к бабушке, убеждаясь, что со спящей старушкой все в порядке. Услышав дыхание, она обняла ее седую голову очень крепко, а потом отпустила, отступая. Девушка продолжала дрожать. Она отходила назад, словно стараясь отдалиться от горя, и когда ткнулась в Даора, остановилась, не убегая, а только сама согнулась от рвущегося наружу всхлипа.

Даор обхватил ее сзади, крепко прижимая к себе, укутывая плащом. Впервые за долгие годы он не знал, что делать, и ощущал себя по-настоящему беспомощным. Боль текла через эр-лливи, а Алана плакала, беззвучно трясясь и размазывая по лицу слезы. Он держал ее хрупкие плечи, целовал волосы и не знал, что сказать и что сделать, чтобы ей стало лучше, поэтому предложил единственное, чем привык успокаивать бьющихся в истерике людей: