– Рыжая, – пробормотал один, кивая в её сторону. – Невысокая. Как и говорили.

– Велга Буривой, – неожиданно громко для самой себя выкрикнула она. – Меня зовут Велга Буривой, я дочь Кажимежа Буривоя из Старгорода. И я прошу… велю вам отвести меня к мужу моей тёти, князю Матеушу Белозерскому.

Она застыла, не зная, чего ожидать. И остальные тоже недоумённо переглядывались молча.

– Велга? Которая погибла? – пробормотала старушечка.

Велга просто пожала плечами в ответ.

– И ожила?! – схватилась за щёки девчонка.

– Нет, – пролепетала Велга, но её уже никто не слушал.

– Господица! – воскликнули белозерские.

– Чудо! – вскинул руки к небу дед Тихон.

И все заголосили каждый о своём. А Велгу и Мишку подхватили на руки, точно наиценнейшие сокровища, и потащили в сторожку.

– Господица, а мы же с ног сбились, – широко улыбаясь, заглянул ей в лицо белозерский. – Князь за вами послал. Велел не возвращаться, пока всё кверху дном не поднимем. Я Хотьжер, сын Млада Калины. Мы виделись порой на службе в храме.

– Я не…

– А мы так плакали, господица Велга, – причитала старушечка. – Так плакали, когда про вас услышали. Столько служб за упокой вас и ваших батюшки с матушкой и маленького Константина отслужили. Горе-то какое.

– И князь велел этих душегубов на колья, – перебил второй белозерский. – Да только там одна ребятня малая да старуха немощная. И князь растерялся, а она ка-ак заколдует…

Велга вертела головой по сторонам и ничего не понимала.

– Скажите, где найти князя Матеуша. Он муж моей тёти…

– Так князь сам послал тебя искать повсюду, господица. После того как тебя похитили, в городе бунт поднялся. Народ испугался, что Буривоев всех вырезали. Заподозрили Белозерских.

– Что?

– Все говорят, будто Буривоев убили Вороны. А князь возмутился, говорит, я с Буривоями породнился, вот им войну и объявил, выслеживает их по всей земле, выжигает. И тебя ищет. Князь и решил помиловать всех Буривоев и вернуть княжеское имя.

– Княжеское, – повторила, едва шевеля губами, Велга, привыкая к необычному звучанию, такому желанному и сладкому прежде, такому горькому, хрустящему теперь золой на зубах.