Она наметила маршрут полета над полями – большой расширяющейся спиралью, затем закрыла глаза, чтобы сосредоточится на чаройте внутри себя и вокруг себя. Полученные знания подсказывали ей, что делать. Почти погрузившись в транс, она парила, объятая желтой аурой дара Шамана и считывая смутные картины и голоса, позволяя образам и словам проноситься сквозь ее сознание. Это происходило совсем не так, как при меморуме – мягко, легко, ненавязчиво. Пожалуй, процессом можно было бы даже насладиться, если бы видения, которые представали перед взором Лу, не были столь жестоки и трагичны.

Спустя какое-то время она поняла, что продолжает бесцельно парить кругами, хотя узнала уже все, что могли сказать ей кости. Она убеждала себя, что еще недостаточно упорядочила мысли, но на самом деле попросту оттягивала неизбежное – то, что желала сделать больше всего на свете и одновременно боялась. Рассердившись на саму себя, она резко кувырнулась в воздухе, взяв курс обратно на внешний берег реки.

Приземлившись, она долго собиралась с духом: то ходила из стороны в сторону, то придирчиво оглядывала свое нелепое черное облачение, то бормотала что-то под нос, то подбегала к реке и плескала прохладную воду на лицо. Затем, проклиная себя за нерешительность, наконец использовала Соприкосновение.

Вернее, попыталась. Эта способность оказалась не из простых и далась ей далеко не сразу. После нескольких неудачных попыток, когда Лу наконец-то смогла перенести свое тело в другой мир, то ощутила, как внутри все отчаянно бунтует против такого рода перемещений.

Она призвала дар Вампира, унимая ломоту в костях и внутренние спазмы. Через рябь в глазах вокруг стали проявляться очертания знакомой комнаты в лесных тонах. Сквозь высокие окна виднелось, как на город надвигаются сумерки. Хотя сердцебиение Лу и так зашкаливало после перемещения в пространстве, оно стало еще выше, когда она узнала покоившийся на кровати силуэт.

– Хартис?..

Через секунду Лу с содроганием осознала, что мужчина не спит, разглядев следы от белой паутины вен на темной коже – признака перенесенной химерной болезни. Его лицо, как и у всех пустых, выглядело умиротворенным, ведь вместе с душой уходили и все тяготы, что на ней лежали. Лу упала на край постели, поднесла дрожащую ладонь к щеке любимого и прижала его безвольную кисть к своему сердцу.

Как же все так обернулось?

Лу отчаянно замотала головой. Она не могла позволить себе расклеиться сейчас. Хартис все еще был жив, о чем свидетельствовало его размеренное, хоть и слабое, дыхание; и, судя по его виду и по аккуратным рядам склянок и принадлежностей на полках, за ним производили самый что ни на есть надлежащий уход. Бедные Руфус и Вивис… Они прошли через столько переживаний, когда в этой постели три месяца провела без сознания их подопечная, а теперь здесь лежал в летаргии их единственный сын.